– Ура‑а‑а!!!

– Ура‑а‑а!!! – подхватил я и по памяти, с закрытыми глазами, вбежал в курящийся каменной пылью, проем.

Открыв глаза, провел ППШ. Узкий коридор, слева – тупик, справа, как обещала память шестилетнего Дзагоева – галерея вдоль наружной стены, кельи по внутреннюю руку. Включив фонарь, я посветил – проход уходил вниз, лестницами к среднему ярусу. Пригнувшись, мы побежали вперед, а я бросил первую гранату – на лестницу, потому что гарнизон не может не среагировать даже под минометным огнем, который возобновился после взрыва на горе.

Почти одновременно с броском, справа, из кельи, выскочил немец, и Гацоев срезал его короткой очередью – я оглох раньше, чем взорвалась граната, и добавил свою очередь – за первым всегда приходит второй.

Я вёл галерею, Калюжный крыл кельи справа, Хасанов сел на колодец за спиной – держать низ, чтоб снизу не поднялись нам в затылок. Гацоев с тройкой ушёл параллельной галереей слева, отрезая. Проём – я мазнул по нему стволом: слева ниша, справа тьма. Граната ушла в тьму, ахнула – вошёл, пусто.

– Колодец вниз! – Я мотнул стволом. – Гнатюк, гранату – и следом!

Гнатюк бросил гранату в лестничный колодец. Рвануло почти не больно для звенящих ушей, и мы посыпались по ступеням в дым, на голоса.

Средний ярус встретил огнём. Из дыма, из галереи, ударил автомат – в упор, вслепую, но густо, и мы вжались в стены колодца, отступая. Пули били в камень, визжали рикошетом, крошка секла лицо. Немцев тут было много – жилой ярус, они посыпались из келий, ещё не поняв, что смерть пришла не с тропы, а сверху, из‑за спины.

Я срезал автоматчика в горловине галереи – того, что нас прижал – и бросил последнюю гранату. Следом полетело еще три. Кто‑то сунул мне в руку свою гранату, я взял, череда разрывов ударами поварешки по каске прокатилась по головам – и мы вывалились из колодца, разошлись по стенам. Дым, вспышки, тесно. Калюжный бил короткими справа, Гнатюк слева перекрывал проход, Колька протащил пулемёт на площадку колодца и залил галерею длинной, разом сбив троих, что перебегали. Пятеро, шестеро – я уже не считал.

Из боковой кельи, куда сунулся ротный – молодой, из последнего пополнения – ударили в упор, и он осел в проёме с беззвучным криком. Я швырнул туда гранату не глядя, добил, что шевелилось, и переступил через него.

Немцы опомнились и стали огрызаться толково – засели в кельях по обе стороны галереи, били накрест, не пускали дальше. Мы задавили их так же, накрест: я с Калюжным по одной руке, Гнатюк с двумя – по другой, граната‑вход, граната‑вход, перекатом. Один наш сунулся в проём раньше своей гранаты и остался в нём; я оттащил его за ногу с линии огня и пошёл дальше – галерея ещё била, и стоять над ним значило лечь рядом.

Немцы дрались отчаянно, как и положено зажатым в угол крысам.

– Влево не суйся! – услышал я Гацоева из дыма. – Из амбразуры простреливает!

Кричит не мне, а слух я сам через секунду опять выключил гранатой – в келью. Взрыв выбросил ногу, я увернулся и вошел следом. Двое, готовы, вернулся в галерею и прильнул к полу – всюду месиво рикошетов, камней, осколков гранат, дыма и фонарей. Грохнуло где‑то справа, раздалась длинная ДПшная впереди, и я почувствовал гордость – Колька дополз до лестницы на третий этаж и, надеюсь, собрал первой, нежданной очередью хороший урожай. Секунды через три грохнуло там же, спереди, и я ускорился, одновременно чувствуя, как вокруг становится спокойнее – ярус зачищен, сквозь гул в голове и боль в ушах прорываются переклички бойцов.

Дым поднялся к высокому потолку, растянулся по галереям – не сразу, а спустя еще два взрыва спереди.

– Коль, уполз⁈ – крикнул я.

Ответный, наполненный адреналином, громкий и радостный вопль легко пробился сквозь контузию:

– ТА‑А‑АК!!!

Грохнуло снова – чуть дальше и ниже, ответная немцам.

– Перекличка!!! – объявил Дзагоев.

Зачистка жилого яруса стоила нам восемь человек – лежать в кельях и галереи остались Семушкин, Федин, Патов и другие. Нас осталось семнадцать, ленивый обмен гранатами – наши пробежались, набрали трофейных – с нижними немцами потенциально может длиться долго, но…

– Ergebt euch, ihr russischen Schweine! – заорал колодец.

…Но время работает не на нас – БК не вечен, много плохих и плохо перевязанных ран, поэтому я велел перезаряжаться и перераспределить гранаты в мою и моей группы пользу.

Лев тем временем вступил в беседу:

– Ergebt euch! Euch wird eine menschliche Behandlung garantiert!

– О шпарит! – гоготнул Гурьев. – Че там?

Перевести Льву не дал немецкий ответ:

– Menschliche Behandlung? Человеческий отношений⁈ От вы? Унтерменшен?

– Ты в подвале, а я сверху! – обрадовался я знанию врагом языка, набивая диск ППШ. – Жди, фриц!

– Я – майор Отто Рейнике! Я командовать…

Граната стукнула о ступени и грохнула внизу.

– Проклятый варвар! – обиженно ответил Отто.

Проем выплюнул пару ответных гранат, но мы уже давно залегли по проемам и неровными выступами галереи.

– Лева, скажи ему, что мы даже внутрь не полезем, – решил я работать на массы. – Из подвала не выпустим, склон простреливается.

Пока сапер переводил, я жестами расставлял людей, готовясь к самому хреновому способу врываться в помещение – по единственной, вдоль и поперек простреливаемой лестнице.

Когда Лев договорил, повила тишина. Секунд через десять снизу рявкнул пистолет, а следом полилась громкая ругань Отто на немецком. Лев со смешенными чувствами на лице переводил:

– Русским нельзя верить! Никто не выйдет! Никто не сдастся!

– Ну нацист, че с него взять, – не удивился я. – Давай, мужики, на нежданчике и раздрае! – я подкрался к лестнице и выдернул чеку.

Вторая рука – на рукоять.

– Три! – начал я отсчет. – Два, – замахнулся. – Три! – отправил далеко вниз гранату.

Следом – еще две. Фрицы заорали многоголосицей, которую перерезали разрывы. Мы ломанулись следом. Организм орал благим матом на тупого хозяина и будто сам сделал большой прыжок влево, продолженный перекатом и неприцельной стрельбой в сторону грохочущего из автоматов врага. Почувствовав, как к моему огню присоединились другие, швырнул гранату в сторону бойниц и тут же рванул вперед – немцы тоже умеют кидать гранаты. За спиной бахнуло, в спину толкнуло взрывной волной, над головой свистели осколки, пули и камень.

Лежать было нельзя – оценив обстановку, я поднялся на четвереньки и устремился вперед, обходя справа лежащего за мешками пулеметчика. Смещаясь, дал короткую в бок плохо засевшего за ящиком нациста, ласточкой сиганул за камень, переждал очередь, высунулся настолько, насколько мог и снял пытающегося сменить позицию нациста‑пулеметчика. Вжавшись в камень, переждал шквальный огонь – испугались.

За моей спиной тоже загрохотало с удвоенной силой – мужики злы, чуют победу, и без сожалений тратят БК. С руганью и криками нацисты начали отступать, забиваясь в кельи. Стрельба по нам ослабла, я осмотрелся и на долю мгновения зажмурился на кучу тел под лестницей. Заставив себя не отвлекаться, я увидел, как Гнатюк, перебегая от укрытия к укрытию, пробирается к бойнице, на ходу разворачивая красный стяг.

– Стой! – закричал я.

Услышать было невозможно, но наши и я заработали на подавление с удвоенной силой. Из кельи рядом с бойницей, целясь в Гнатюка, выскочил нацист. Я выстрелил ему наперерез, но враг не дошел, споткнувшись и упав посреди шага.

Подставился под Журавлева с оптикой.

Наш победитель по жизни добежал до цели и свесился по пояс, размахивая стягом. Из кельи дальше по коридору вылетела граната.

– Гнатюк!!! – взревел Гурьев, и грянул взрыв, выбросив Гнатюка наружу.

– ТИХО!!! – сразу за гранатой рявкнул я. – Ша, мужики, – придавил взглядом Гурьева. – Ждем наших, я крыс добивать не подряжался.

Адреналин отпускает медленно, но осознание приходит быстро. Бойцы крутили головами и понимали, что нас осталось всего ничего, а противник, нацист, мать его, не сдается. Сейчас придут наши и пусть свою часть работы делают – мы навоевались.