– Крепость, – без предисловий начал он, разложив на камне карту и аэрофотоснимок. – Вот здесь, на выходе из ущелья. Немец сел в неё и запер дорогу. Пока сидит – мы через это ущелье не пройдём, а нам через него надо. Взять. Сроку – двое суток.

Я поглядел на снимок и не сразу понял, что вижу. Не форт, не дот – скала. Отвесная стена в полгоры, а в ней, если приглядеться, чернели правильной, не природной формы, рукотворные провалы: бойницы, входы, лазы. Кто‑то давным‑давно врубил в этот отвес казематы, галереи, ходы, и получилась крепость, которую не обойти и не объехать – только взять, если сумеешь на неё влезть.

– Весёлое место, – обронил Калюжный, заглянув через плечо.

– Проверим, – хмыкнул я.

Смотреть крепость поехали втроём: я, Дзагоев и Гацоев. Залегли на дальнем отроге, приникли к биноклям, и чем дольше я смотрел, тем меньше мне нравилось. Крепость сидела в отвесе так, что снизу к ней вела одна‑единственная тропа – узкая, простреливаемая насквозь, вьющаяся по голой стене. По ней и ходили немцы, мелкие фигурки, спокойно, по‑хозяйски: они знали, что тут их не достать. Бойницы смотрели на тропу и на подход, пулемёты держали каждый метр.

– Тут и дивизию положить можно, если дуриком лезть, – поделился я своим мнением с местными.

– Хоть год с неба бомбы кидай – ей хоть бы что будет, – согласился Гацоев.

Дзагоев свое мнение пока держал при себе, а я считал огневые. Две бойницы держали нижнюю треть тропы, ещё две – верхнюю, а одна, самая противная, венчала вход, куда тропа упиралась. Пять пулемётов, разнесённых по вертикали так, что мёртвых зон на тропе не оставалось: где не достанет одна бойница, там накроет соседняя. Сколько лет назад эту крепость построили, а основные принципы не изменились – достаточно вместо лучников поставить стрелков и пулеметы, и сиди себе сколько хочешь. Против такого расклада масса не помогала: тропа пропускала людей по одному‑два, и так же, по одному‑два, крепость будет их снимать как в тире.

Дзагоев убрал бинокль и потер ладонями посмурневшее лицо.

– Наша это крепость, – наконец, буркнул он. – Два века ей. Старше той, малой башни из аула. Там – малая, а здесь – настоящая. Деды тогда внутри сидели, от Царя держались. Крепко держались, пока измором не взяли, – он помолчал и добавил. – У нас «измором» времени нет.

– Мудрость предков поможет, товарищ майор? – повернулся я к нему.

– Поможет, – без радости кивнул Дзагоев. – В лоб по тропе – не мудрость, дурость чистая. А с умом… – он вернул к глазам бинокль и принялся им водить, продолжая рассказывать. – Наверху, я помню, лаз был – тропа козья, с тыла, через расщелину. Дед показывал, мальцом еще водил. Если цела, и немец о ней не знает – можно малой группой ему прямо на голову выйти.

Опять «если», и опять двойное, если не тройное – на каждом шагу сюрпризы ждать могут, не только на тропе. Остается, как всегда, надеяться на навыки и везение.

– Что думаешь, Тембол? – спросил Дзагоев.

– Дело складывается, – медленно ответил тот. – По бойницам минометом, отвлечь, пока мы мудрость предков сверху не сбросим.

– Вась? – повернулся Дзагоев ко мне.

У меня соображений было больше, но не намного – суть Гацоев озвучил исчерпывающе: здесь отвлекаем, а лезем сверху.

– Осталось убедить Тимакова, – вздохнул Дзагоев.

Горе‑командующий с любовью к стрелочкам слушать отказался.

– Лаз, расщелина, дедовы сказки, – он постучал карандашом по карте. – У меня срок, майор, а не этнография. Пока ты будешь искать козьи тропы, немец нас в этом ущелье живьём сгноит. Крепость берут штурмом. В лоб, по тропе, массой. Одни лягут – другие дойдут.

– По той тропе никто не дойдёт, товарищ подполковник, – возразил я. – Она под пулемётами вся. Положим людей и не возьмём.

– Стволы перегреваются, патроны – заканчиваются, – отмахнулся он. – Война, на войне приказ важнее личного состава. Еще вопросы, товарищ Герой? – поднял на меня неприязненный взгляд.

Сука.

– С чем связана спешка, товарищ подполковник? – вместо меня спросил Дзагоев. – Я эту крепость знаю, я здесь вырос. Там пять пулеметов так стоят, что тропа и склон до последнего камня простреливаются. Здесь не храбрость нужна, а голова. Дайте день – возьмем аккуратно, малой кровью.

– Дня у меня нет, – Тимаков поглядел на него, как на пустое место. – У меня приказ и срок. Разговорами крепость не берут, берут кровью. Не трясись, горец – тебя не гоню…

Дзагоев сжал кулаки.

– … Штрафная рота прибыла, пока вы козлами тропы искали. Вот она и возьмет, а вам, многократно награжденным красноармейцам и командирам, – Тимаков обвел нас взглядом. – Пусть будет стыдно.

Спорить было бесполезно. Он уже всё решил, и решение это подписывал чужой кровью – ко владельцам последней, ставить задачу, подпол и пошел, а мы втроем смотрели ему вслед.

– Плохо идет, – заметил Гацоев. – Ноги скользят, – поцокал языком. – Вай, в ущелье бы не упал.

– Всю гору запоганит такой хороший человек, – с горькой иронией согласился Дзагоев.

– Гора – не гора, а нам эту проблему так или иначе решить придется, – мрачно заметил я. – Я с начала войны вокруг Черного моря брожу, а такого мудака впервые встретил.

– Командир, – оживился Гацоев наличию союзника. – Может я того, аккуратно?..

Дзагоев честно подумал с минуту, пока Тимаков не скрылся за углом сакли и с видимым сожалением покачал головой:

– Нельзя. Армия. Здесь как с крепостью – с умом надо.

И он ушел в свою саклю.

– Жаль, – вздохнул Гацоев.

– Жаль, – вздохнул и я. – Ниче, майор мужик умный, придумает.

– Горец, – уважительно заключил Гацоев.

– Ум от высоты не зависит, – улыбнулся я, и мы разошлись.

К штрафникам личному составу и командирам соваться было не рекомендовано, и почти всем этого было достаточно – иначе чем уголовников и предателей их здесь не воспринимают. У меня к штрафникам отношение попроще, но я не пошел знакомиться и желать удачи (а кроме нее мужикам надеяться не на что) по другой причине – привык к войне, но лишних лиц, которым суждено умереть через несколько часов, мне в голове не надо.

Наступление Тимаков объявил утром. Мы стояли в резерве, ниже, за камнями, и смотрели – смотреть было велено в ожидании момента, когда штрафники прорвутся к бойницам. Никто не спорил – если прорвутся, значит пойдем и мы. Но они же не прорвутся.

Штрафников было около сотни. Командиры без знаков различия, бледные, худые лица, и даже пулемета на всю роту нет, одна ручная стрелковка и штыки. Политруки во главе с Боровым делали свое дело – ходили перед строем штрафников и толкали речи, неразборчивые отрывки которых доносило до нас ветром. Когда они закончили, зазвучали команды, и штрафники быстро, зная, что медлить нельзя, полезли по тропе на склон.

Крепость подпустила их поближе, дала накопиться в удобных секторах и открыла огонь. Такой, что я сразу понял, что никто следом за штрафниками не пойдет невзирая ни на какие приказы Тимакова.

Пулемёты из бойниц били сверху вниз, вдоль тропы, по лишенному укрытий склону, и очень быстро над тропой повис кровавый туман, а склон украсился ошметками плоти и одежды. Люди падали, срывались в пропасть, вжимались в камень, пытались ползти вперёд и назад, и то и другое было смертью. Один, здоровенный, в распахнутом бушлате, долез почти до верха – я привстал, поверив на миг, что дойдёт – и у самого лаза его срезало короткой очередью. Он покатился вниз, увлекая за собой ещё двоих, что лезли следом. Кто‑то всё же добрался до нижнего лаза – и там его закидали гранатами. Через четверть часа на тропе не осталось живых, только тела, а крепость даже не была поцарапана.

Наши молчали. Я смотрел на новичков – Сёмушкин был бел как мел, Гладков снял очки и тёр их трясущимися руками, не видя, Пшённый, весь гонор которого сдуло, глядел вниз остановившимися глазами. Вот оно, крещение. Не в бою даже – в стороне от боя, а это бывает даже страшнее. Пусть смотрят, лучше издали увидеть и запомнить, чем узнать на своей шкуре.