Его заступничеством я и остался в качестве помощника Белки в больнице. Ангелину всё-таки выпроводили домой, за ней приехал отец. Белка обещала сразу ей написать, как и что.

Больница затихла, в коридорах горели редкие лампочки, разгонявшие темноту ровно настолько, чтобы были видны очертания.

Я уснуть не мог. Всё ворочался, боясь вырубиться и не услышать, если что-то пойдёт не так. Даже напоминание самому себе о том, что я как бы в недавнем прошлом наёмник и привык спать в полглаза и просыпаться от любого шороха, не помогало.

Я встал, тихо прошёл в палату. Свёрнутое в несколько раз больничное одеяло, положил на пол и уселся так, что спиной опирался на край кушетки, на которой спала Марина.

— Ты чего? — прозвучал тихий шёпот.

Для Марины, с её чутким слухом, натренированным дежурствами, я наверное слишком сильно шумел. Хоть мне и казалось, что я бесшумно пробрался на её территорию.

— Так удобнее, — коротко ответил я, развернувшись к ней лицом.

Она не была накрашена, не было сложной причёски. Наоборот, собранные, чтобы не мешались, в косу волосы, делали её строже. И как-то старше что ли. С распущенной гривой ей было гораздо лучше. Никаких украшений или модных шмоток.

Даже приглушённый свет в этой палате не мог скрыть её бледности и худобы, заострившей черты лица.

— Что значит удобнее? На полу? — тихо возмущалась она. — Ты же не собака!

— А знаешь, у меня друзья через одного готовы были занять именно место собаки, лишь бы быть рядом со своими девчонками, — улыбнулся я, вспомнив этот момент.

— Наверное, потому что эти девушки очень хорошие и заслуживают такого отношения, — непонятно ответила Белка.

— Можно? — спросил я, осторожно накрывая её ладонь своей лапой.

— Зачем? — нахмурилась Белка.

— Пока держу тебя за руку, можно закрыть глаза и представить, что всё не так, как есть. Что этих трёх лет не было, — признался я. — Я бы многое отдал, чтобы вернуться обратно.

— Куда? — еле слышно спросила она.

— В тот вечер, когда ты пришла в бар, пытаясь быть плохой, — улыбка сама вылезла на мою морду от воспоминаний.

— Зачем? — её голос звучал настороженно, с нотками обиды.

— Я тогда вот так же держал тебя за руку. Пока мы бродили по улицам. Помнишь? — приподнял я наши руки со сплетёнными пальцами.

— Помню. — Медленно кивнула она.

— Хочу сказать тому долбо@бу, чтобы держал. И не отпускал. Чего бы это не стоило, — усмехнулся я. — Даже если придётся драться или выживать.

— Дерутся за достойных, хороших девушек. Таких, как Алина твоего друга. Ты сам сказал, что за неё вы устроили настоящую войну, — прозвучало в ответ. — А я... Я

— А ты? Хочешь скажу, какая ты? — внимательно смотрел я на неё, удерживая её взгляд и не разрешая отвернуться.

— Да уже говорил, — скривила она губы, пытаясь выдать эту гримасу за улыбку.

— Тогда, когда ты после больницы меня нашла? — задал я вопрос примерно представляя ответ. — Я бы хотел, чтобы той встречи не было. Правда. И я был уверен, что в последний раз тебя видел в тот раз, когда ты приходила ко мне на работу.

— Как это? — нахмурилась Белка.

— Мои друзья знают, что когда я нажираюсь, крепкий алкоголь действует на меня так, что я превращаюсь в животное. Ору, веду себя мерзко, нарываюсь на драки... А потом не помню. Второй-третий стакан вырубают мозги и память. — Признался я. — И пока Язва... То есть твоя Лена, мне не напомнила о некоторых событиях, ну, как она умеет, я даже не знал, что мы встречались. Ты запомнила то, что я тогда наговорил, а даже слушать не должна была. Мой друг, Монгол, недавно приехал сюда. Следом за твоей Леной, они в Иркутске познакомились. Она рассказала?

— Неет, — протянула Белка. — А что он сделал? Просто, если Лена решила о нём даже не рассказывать, то или встреча была три минуты по работе, или он что-то плохое сделал. И Лена решила, что она его знать не знает.

— Про то, что она в больнице в Иркутске была, знаешь? — улыбнулся я, вспоминая этот рассказ.

— Да, она пошла в клуб, и... Подожди, это он её ударил? — догадалась моя умненькая девочка.

— Ага. А потом ездил кормить в больницу, ну, и отвёз к себе, на Ольхон. А потом они поссорились. Но это пусть они сами рассказывают. Чего это я за них отдуваться должен? — хмыкнул я. — Я его вспомнил по другому поводу. Он недавно сказал, что ты из тех людей, за несправедливость к которым, мстит сам мир или судьба. И ведь действительно, я обидел тебя, и всё по одному месту пошло.

— Обидел? — переспросила Белка с усмешкой. — Как всё просто.

— Если бы, — притянул я её ладонь к своей щеке. — Я бы хотел, чтобы было просто, хоть в чём-то. А я даже не знаю, как попросить... Я словно нацепил на башку железное ведро и пытаюсь пройти каменный лабиринт.

— Выходит? — явно пряча смешок, спросила Белка.

— Смотря что, — усмехнулся и я. — Пока только громко всё и башка гудит.

— Ну, почему? Материшься ты заметно меньше. Я ведь помню, да и тогда, на вечере, — напомнила она мне.

— Стараюсь. Но тяжело, если честно. Иногда приходится слова вспоминать, чтобы точно отражали смысл того, что я хочу сказать, — поделился я.

— Это очень хорошо, — улыбнулась Белка. — А то я честно, уверена, что первым словом у Матвея будет что-то матерное.

— Я не из-за Мотьки, Марин, — прижался я губами к её ладони, чувствуя как она замерла. — Не хочу, чтобы ты это всё слушала.

— Ты же говорил, что ты такой, какой есть и меняться, тем более, под кого-то подстраиваясь, не собираешься, — припомнила мне она. — И что либо тебя принимают, либо идут куда подальше со своими пожеланиями. А что изменилось, если ты вдруг решил менять свои привычки?

— Понял, каким идиотом был три года назад? — предложил ей версию я. — Знаешь, я уходил на контракт с уверенностью, что не вернусь. Не за чем. А вышло... Сначала держали парни. Мы не просто так друг друга называем братьями и семьёй. Потом Мотька. И я с каждым днём всё больше убеждаюсь, что выжил только для того, чтобы вернуться и узнать.

— Почему? — тихо спросила она, попытавшись освободить руку. — Почему так?

— Не знаю. Сказать, что так вышло, глупо. Объяснить... Сам плохо понимаю, что тогда произошло. — Слова сами полились.

Я боялся, что не смогу рассказать, что она не станет слушать, что это всё не имеет значения. А сейчас торопился, боясь не успеть всё рассказать. Не ответить на её вопросы. А она слушала внимательно, иногда лишь хмурилась.

Я рассказывал не приукрашивая, не стараясь выгородить или обелить себя. Что-то было такое, мистическое, в том, что этот разговор состоялся здесь, в палате реанимации, где незаметно, но каждый день идёт война между жизнью и смертью. Жить или остаться памятью, быть или исчезнуть. И почему-то казалось, что сейчас на этих весах моя собственная жизнь.

Роман.

Пока я рассказывал, всё как будто замерло, не мешая наконец-то сложить две правды в одно целое.

— Когда меня привезли, и почти затолкали в тот кабинет, — вспоминала Марина, глядя куда-то в сторону. — Мне сразу сунули ту бумагу и велели читать вслух. Я не знала, что идёт запись. Я прочитала почти до конца, когда спросила что это за бред от твоего имени. Те следователи вели себя так, словно сами были преступниками. И они были уверены, что им ничего не будет, что они могут позволить себе всё, что угодно. Не считаясь с тем, законно это или не очень. Один из них обещал, что запрёт меня на выходные в камере с бродягами. И когда меня потащили из кабинета...

— Этого не случилось. И пусть этот страх забудется навсегда, — я сел на кушетку и притянул её к себе.

Даже сейчас, зная, что угрозы только угрозами и остались, и спустя столько лет, она дрожала рассказывая о пережитом.

— Я до сих пор не люблю узких тёмных коридоров, и стараюсь их пройти как можно скорее, — прошептала она.

Её тихие слова острыми крюками рвали на мне кожу. Я никак не мог защитить её от этого, не мог избавить от этих воспоминаний.