В башке перфоратором билась мысль, что к утру, у неё даже намёка на мысли о том, что она некрасивая, грязная, и что я там ещё напи@дил по пьяни. Если для неё моё мнение оказалось так важно, то она должна быть уверена, что от одного её вида, одного звука голоса у меня сносит башку напрочь.

Я хотел, чтобы она запомнила лучше, чем собственное имя, тот факт, что это не она должна быть достойна чьего-то внимания и расположения, не она должна что-то делать, заслуживая, чтобы с ней были рядом, не она должна просить о близости!

Я хотел, чтобы она точно знала, что я готов наизнанку вывернуться и в узел завязаться за одну единственную надежду быть с ней. Что она одна единственная причина моего лютого голода, и она одна единственная может его утолить.

Даже те пару сантиметров, что ещё оставались между нами, казались мне невероятно огромным расстоянием. Я не мог насытиться ощущением её тела в своих руках, мне было мало этого. Выпустить её и вовсе казалось невозможным.

Я легко перешагнул через бортик ванной. Ноги сами понесли меня в спальню. В мозгах только на секунду прояснилось, когда она вцепилась ногтями в мои плечи.

— Там ребёнок! — возмущённо прошипела она.

Я словно по команде на плацу развернулся на пятках и в два шага оказался в большой комнате. Одной рукой сдёрнул с кровати одеяло и бросил на пол.

Уложил своё сокровище и замер, стоя на одном колене рядом. Даже темнота не мешала мне видеть её. Да и уличного света из окна хватало, чтобы обрисовать контуры её тела. Она попыталась прикрыть грудь рукой.

— Не спрячешься, — хмыкнул я, перехватывая её руки и удерживая их над её головой. — Ты невероятная. Словно какая-то редкая статуя или вовсе реликвия. Я и прикоснуться боюсь, и хочу присвоить тебя себе. Холодно?

По её коже пробежали мурашки, превращая её из соблазнительницы в трепещущую беззащитную добычу. Я почти в бреду нашёл взглядом учащённо бьющееся местечко на её шее и прижался к нему губами, ловя языком её пульс.

В голове мелькнуло воспоминание, как я схватил её за шею в нашу первую встречу после моего возвращения. Словно дикий зверь я вылизывал её шею, ключицы, старательно стирая память о собственной тупости. Спустился чуть ниже, сжимая коленями её бедра и нависая над её грудью.

Вихрь чувств в груди долбил по барабанным перепонкам, оглушая своей силой. Я сминал её грудь, поочерёдно смакуя соски. Её прерывистое дыхание вышибало последние остатки контроля. Член раскалённым пульсом дёргался на её животе, превращая мою собственную кровь в жидкое пламя, бьющееся прибоем внутри.

— Да? — неведомо где нашёл я силы спросить у Белки не передумала ли она.

Она молча притянула мою голову к себе, чуть приподнимая бёдра. Теперь целовала она. Нежно, осторожно. Но я от этой её нежности просто растворялся. В момент, когда я наконец протиснулся в неё, ощущение влажной темноты вырвало из груди глухой рык, заставив выгнуть позвоночник.

Где-то под затылком ощутил холодок, как от ментола.

— Моя, слышишь? Только моя! — рычал я на всю квартиру, вбиваясь в её тело. — Невозможная, невероятная... Таких просто не существует!

Она вскрикнула, чуть приподнимаясь и резко опустилась на пол. Я только на инстинкте, каким-то чудом помня, что ей нужно беречь голову, успел подставить ей под затылок ладонь. Но тело не позволило долгой передышки.

Судорога её удовольствия была такой, что я её почувствовал. Ощущение тугого сжатия устроило мне такой выброс адреналина, что всё вокруг поплыло и смазалось. Я развернул её к себе спиной. Провёл ладонями от шеи до задницы, сжал те самые косточки. Она прогнулась в пояснице в ответ.

Я тараном вернулся в тесное тепло, Белка то ли простонала, то ли всхлипнула, окончательно превращая меня в дикого зверя. Весь мир сократился до болезненной пульсации в паху. Я впился зубами в кожу между её лопаток и глухо рычал, вбиваясь в неё так, словно собирался навечно присоединить нас друг к другу. Моя разрядка выплёскивалась в неё долгими залпами, перекрывая дыхание диким, первобытным удовольствием.

Какая-то мысль пыталась пробиться сквозь этот кумар, но была просто снесена лавиной кристально-чистого кайфа.

Роман.

Утро началось с того, что кто-то тыкал вилкой мне в пятку. Сначала я просто оттолкнул источник неприятных ощущений. У меня под рукой, уютно прижавшись попкой к моему животу, спокойно и доверчиво сопела Белка. Моя собственная лапа лежала поперёк её живота, удерживая мою добычу рядом со мной. Открывать глаза и разрушать этот обалденный мир я совсем не собирался.

Однако кто-то моих планов вообще не разделял. И добрался до моих ног даже под одеялом. Я откинул край одеяла и приподнял голову. Мурз соскочил с кровати и стоял, повернувшись ко мне хвостатой задницей, явно в ожидании, что я пойду за ним.

— Ой, Мотя наверное проснулся, — ещё сонно забормотала Белка. — Я сейчас...

— Ты сейчас продолжишь спать, — улыбнулся я ей в шею. — У тебя вон ещё глаза не открываются.

— Я сейчас проснусь, — пыталась подняться она.

— Упрямая, — хмыкнул я, заворачивая её в кокон одеяла.

Получившуюся гусеничку отнёс в спальню и уложил на кровать. Мотька ещё сонно хлопал глазёнками, сердито гоняя соску во рту, но моментально заинтересовался происходящим. Даже пытался выглянуть сквозь прутья кроватки.

— Пошли, банда, — подхватил я сына на руки.

— Я сейчас немножко полежу и приду, — пробормотала Марина.

— Спи спокойно, — улыбался я, прикрывая за собой дверь.

В холодильнике обнаружилась молочная геркулесовая каша. Я подогрел её и приступил к кормёжке. К моему удивлению, кот настойчиво теребил меня за штанину, требуя и себе каши.

— Да на, — щедро положил я ему в миску. — Неужели есть будешь?

Но рыжий котяра время терять не стал, каша исчезала из миски просто на глазах. Я только мотнул башкой. Я сам уже и вспомнить не мог, когда в последний раз просыпался с таким настроением и ощущением полного, абсолютного счастья. Причина этого моего состояния сейчас дремала в спальне.

Я забрал банду в комнату, подкидывал Мотьку на своём животе и регулярно прикладывал палец к губам, произнося: "ччч". Мотьку это весело. И когда в комнату заглянула Белка с вопросом, чего это мы тут притихли, малой тут же ей продемонстрировал запомнившийся жест. И на кухне, пока я готовил для неё яичницу, эта парочка веселилась шикая друг на друга.

— А что ты делаешь? — нахмурилась она, наблюдая, как я закладываю кофе в гейзерную кофеварку.

— Я помню, что ты очень любила кофе и могла его пить раз пять в день, — устроился я на кортах рядом с ней и заглядывая в глаза. — А теперь отказываешь себе в этом.

— Ну, иногда позволяю, — уточнила Белка.

— Вот, — кивнул я. — Часто и не выйдет. Но я тут подумал... Короче, смотри.

Я долго пересказывал ей объяснения Упыря, что там в этом кофе на что влияет и отчего зависит.

— Я это знаю, — тем не менее, слушала меня Белка внимательно.

— А чего смеёшься? Я вроде ничего не перепутал, — отвлёкся я на молоко.

— Ты только не обижайся, — уже открыто улыбалась Белка. — Очень заметно, что ты старательно подбираешь слова. Решил действительно отказаться от мата?

— Ну, тебе же неприятно было слышать мою привычную речь, — внимательно следил за поднимающимся молоком я. — Уже не первый раз подмечаешь, что меньше матерюсь. Значит, по ушам резало.

— Ты же говорил, что не собираешься меняться. А тебя всё устраивало, напомнила она мне мои собственные слова.

— А ты всю дичь, что я нёс, вот так добуквенно запомнила? — хмыкнул я, снимая с огня ковшик.

Ну не мог же я ей сказать, что значит повод весомый появился, засунуть всё, что я там не собирался в задницу, и сесть поровнее, чтобы оно не вылезало. А вдруг она поймёт это как то, что значит раньше такой причины не было. И как объяснять, что единственная причина, что я решил хоть что-то начать делать, а не плыть как дерьмо по течению, это только она?