— Оказавшись одна в камере, я забилась в угол, надеясь, что если приведут кого-то, то меня просто не заметят. Там было темно. И холодно. Я боялась заснуть. Хотя очень сильно замёрзла. Я так и не смогла избавиться от этого холода. Я замерзала далеко не в первый раз. В горах, чем выше поднимаешься, тем больше сила холода. А я была на вершинах, где собственное дыхание замерзает и оседает инеем. — Тихо, пережидая всхлипы, что пытались вырываться, рассказывала Белка. — Но я всегда помнила, что главное, сохранить кровоток в пальцах. Иначе не спустишься. А внизу ждёт баня с парилкой. Или горячая ванна дома. Но мне больше нельзя ни в парилку, ни в горячую ванну. А потом, внезапно загорелся свет. И от света, что давала даже та, тусклая лампочка меня почти ослепило. Меня просто выгнали на улицу, ничего не объяснив и даже не отдали документы. Потом я узнала, что в ту ночь в СИЗО умерла моя мать. И дело закрыли в связи со смертью обвиняемого. У неё сердце не выдержало всего происходящего.

— Да? — удивился я.

— Я тоже удивилась. Я никогда не слышала от неё жалоб на сердце. Она сотни раз упрекала меня, что забыла про спокойный сон, но ни разу не пожаловалась на действительно серьёзную проблему, — пожала плечами Марина. — Мне передали документы, свидетельство о смерти, акт вскрытия... Я плохо понимала, что происходит вокруг в тот момент. Если честно, то меня на её похороны пригласили. Всем занимался её партнёр.

— Отец Толика? — уточнил я, судорожно соображая.

— Да, — подтвердила Белка. — Он сказал, что хоть и оказался втянут моей матерью в большие проблемы, но помнит долгие годы дружбы и надёжных партнёрских отношений. Поэтому, зная о ситуации, не мог не проводить мою мать достойно. И взял на себя смелость распорядиться о кремации, так как это желание не единожды было высказано моей матерью.

Я прижал её голову к своему плечу, чтобы она ничего не заметила. А я пытался дословно запомнить всё, что она только что сказала. От следака я знал, что моя тёща повесилась в камере СИЗО. Тем самым прекратив попытки выбить что-то из нас с Белкой. А тут такой благодетель появился! Понятно, что в акте вскрытия написали то, что нужно. Но скрыть след от петли вряд ли вышло.

— Наверное, надо было всё-таки поговорить тогда, — вздохнула Белка.

— Да, — кивнул в темноте я. — Такое странное чувство... Этот разговор должен был состояться тогда. И как будто специально что-то привело нас в эту больницу для этого.

— Почему? — удивилась она. — Почему сюда, а не в клуб или кафе, где познакомились? Если уж говорить о мистике.

— После последнего допроса, так сказать, меня отправили сначала в тюремную больницу, а потом уже сюда. Боялись похоже, что ещё один труп будет, — решил довести разговор до конца я. — Когда я лежал в палате, уже после визита рекрутёра и нашего юряги, я хорошо слышал, как в соседнюю палату поступила по скорой девушка. Слышал, как её лечащий врач, Лада Константиновна рассказывала другой девушке, которой была Лена, о состоянии пациентки. У которой никого, кроме этой самой Лены вроде и не было. Так вышло, что я каждый день получал самую надёжную информацию о здоровье и состоянии той девушки, что лежала в соседней со мной палате. Каждый день я, сам того не желая, узнавал все подробности о её самочувствии и ходе лечения. Знал, сколько уколов ей поставили, сколько капельниц, на сколько часов её вводили в медикаментозный сон. Всё знал, кроме имени. А ведь... Я всё думаю, услышь я тогда твоё имя...

— С чего ты это взял? — посмотрела она на меня.

— В тот раз, когда тебе стало плохо после разговора с Ладой, — решил признаваться до конца я. — Я относил тебя в палату. Мне говорили, куда идти, пока кто-то побежал за Ладой. И когда я оказался рядом с палатой, в которой сам лежал, услышал, как говорили о том, что ты как попала три года назад после аварии в соседнюю палату, так и наведываешься регулярно. А сложить два и два в состоянии даже я.

— Наверное, ничего хорошего тогда бы не произошло. Я помню, каким ты вернулся. А тогда... Наверное ты меня просто бы придушил, — встала Белка. — Я никак не пойму только одного. За что? Чем я заслужила такую ненависть, что при одном только моём виде ты просто терял человеческий облик?

— Думал, что ты предала. Что те несколько месяцев были для тебя лишь игрой. Мне сунули под нос твои показания и та запись, — я оправдывался, и сам себе казался жалким.

Она посмотрела на меня с непривычной злостью. Это чувство загорелось в её глазах, заставляя их чуть ли не светиться в полумраке палаты.

— Сунули показания и запись? — неожиданно зло и яростно зашипела она. — И всё? Сказали? Ну, знаешь ли! А... А иди ты на х@й!

Выпалив эту тираду она выскочила из палаты. Я только головой покачал.

— Я точно плохо на неё влияю. Вот, уже материться начала, — вздохнул я и пошёл следом.

Белка стояла в коридоре у дальнего окна и смотрела в темноту, обхватив руками себя за плечи. Я подошёл и встал за её спиной. В ответ получил её недовольный взгляд.

— Я хочу побыть одна, — отчеканила она. — Неужели непонятно?

— Нет, посылаешь неубедительно. Заметно, что для тебя мат это что-то из другой вселенной, и с тобой вообще не сочетается. Да и зачем? — ответил я.

— А я что, должна только просить и уговаривать? Такой ты меня себе представляешь? Вечно терпящей и услужливой? — вскипела Белка.

— Я помню о твоей любви к горам. И те фотографии, где ты с папой и одна, — тихо произнёс я. — Знаешь же, что в этих местах говорят, что горы зовут только тех, чья душа с ними вровень, а характер так же твёрд как камень вокруг. И я давно понял, что твоя мягкость это не слабость. Совсем нет. И то время, когда мы были вместе... Ты не была услужливой, ты была заботливой. Я часто вспоминаю то время. Наверное, я тогда чего-то стоил в твоих глазах, раз ты позволила мне быть рядом. И позволила чувствовать себя нужным.

— А ты и был мне нужен, — ответила она, глядя в окно. — Я верила, что обрела то, о чём мечтала столько лет. Семью. Мою. Где меня поймут, поддержат, где не будут стараться продать подороже. А всё оказалось иллюзией и самообманом. Хватило одной бумажки и странной записи, чтобы всё разлетелось на осколки.

Я слышал в её голосе разочарование. Впервые я осознал, что вот этот момент, когда она действительно разочаровалась во мне.

— А как же доверие? — продолжала она. — Это же были твои слова, что неважно, кто что скажет или покажет, мы во всём мире только одни друг у друга. И верим только друг другу? Устав нашей семьи, который мы сами придумали и приняли.

— Ты помнишь? Неужели помнишь? — развернул я её к себе. — Белка... Малая! У тебя и до этого шансов не было от меня избавиться, а теперь это, ну... Пиз@ец это, малая!

Я прижался к её губам с жадным бешенством, с голодом, который мучил меня всё это время и который не мог утолить никто, кроме неё.

Роман.

С того раза я точно знал рабочий график Белки. Потому что каждую ночь приезжал в больницу, где меня уже даже не останавливали. Привыкли видеть мою морду в любое время ночи, если Марина дежурила. Очень скоро со мной при встрече стали здороваться почти все врачи, воспринимая меня как внештатного медбрата. Да и когда где-то в госпитале нужна была грубая сила, уже не стеснялись обращаться.

Единственное, главврач настоял, чтобы я сдал анализы, хотя в его власти было просто запретить мне появляться на Белкиной работе.

Утром я отвозил Марину домой. Несколько раз, мне казалось, что она что-то хочет спросить. Спустя неделю, я решил сам поинтересоваться.

— Что-то не так? — посмотрел на неё я.

— Да нет, всё нормально, — качнула она головой.

— Ага, нормально, — хмыкнул я. — Ты же вроде по зодиаку не дева. Или переобщалась с кем?

— Причём здесь это? — не поняла она. — Лада дева, но она в гороскопы не верит от слова совсем.

— Сейчас поймёшь, — улыбнулся я, касаясь панели.

"— Дева скажет всё нормально,