Передайте мой сердечный привет брату.

Искренне ваш сосед и друг'.

Шотландия, Эдинбург и Лиддесдейл, ноябрь 1537

— Они все пишут ему. Или берут деньги. Они все улыбаются мне в лицо, а за спиной держат руку моего проклятого дядюшки.

Хей был прав: Босуэлл вынужденно вернулся в Эдинбург по должности констебля столицы и лорда-адмирала королевства и пожалел о том на другой же день. Потому что мнительность и меланхолия Его величества по осени и весне принимали полный вид мании. Гамильтон Финнарт прямо говорил ему, что король болен. Но до того вечера Босуэлл не подозревал, насколько.

Они беседовали вдвоем в личном кабинете Джеймса Стюарта, том самом, откуда дважды Белокурого выводили в заключение, и сейчас здесь было натоплено, почти душно, в камине потрескивала крошащаяся головня — кусок древесного комля, на столе, среди пятен вина и жира, располагались остатки позднего королевского ужина, и пил король значительно чаще, чем следовало для умиротворения духа. Новый виночерпий, юный красавчик Оливер Синклер Питкерн уже за поздним часом дремал, сидя на сундуке с бельем, привалясь кудрявой головой к дверной притолоке у входа в покои, и Хепберн подливал королю своей рукой, повинуясь каждому следующему кивку.

— Все они, — убежденно повторил Джеймс с упорством одержимого, а затем водянистые голубые глаза короля впились Хепберну в лицо. — Вот разве что ты, кузен, мне верен, если не передумал… не передумал?

— Нет, сир, — невозмутимо отвечал тот.

Своевременный вопрос, право слово. За те восемь лет, что правил единолично, Джеймс Стюарт сделал все, чтоб оттолкнуть от себя большинство шотландской знати: сперва он занялся ограничением их свобод, затем — приближением к себе низкородных, вот вроде того же Питкерна, наслаждаясь титулом «короля бедняков», а сейчас, с присущей ему сентиментальностью и памятью, короткой на собственные подлости, вздумал рыдать в плечо человеку, который имел не один повод желать королю неприятностей. Трезвым он вел бы себя по другому… и изучение лица приграничного кузена привело короля только к одному выводу:

— Тогда пей!

Босуэлл, поморщась, выпил и произнес:

— Я глубоко скорблю, сир, что Господь взял нашу королеву, но вам следует как можно скорее жениться вторично.

Бес в то мгновенье сидел у него на кончике языка, и он сам не мог бы поклясться, что сказал это из сострадания.

— Да? — огрызнулся Джеймс. — А то мне без тебя не известно! Но на ком? Я писал Франциску насчет его второй дочери, так он прямо отвечал, что не желает потерять и вторую… а более во Франции нет дамы, равной мне по положению, и вдобавок с достаточным количеством денег… и что с этим делать?

— Ждать, — отвечал Белокурый прежде, чем понял, что говорит с точной интонацией Джона Брихина. — Бог обычно устраивает человеческую судьбу наилучшим образом, даже если нам это поначалу невдомек.

Думал он сей момент о двух Хепбернах, в прошлом уже согревавших постель королев, а король — о том, что у него, в отличие от собеседника, законного наследника нет.

— Что-то мою судьбу он пока что устроил не лучшим образом, — брезгливо отвечал Джеймс Стюарт и качнул бокалом, требуя новой порции, — что за страшная участь быть королем в Шотландии… мало того, что я не могу верить никому из вас, так и с женщинами не везет!

Утверждение более чем сомнительное, если судить по количеству любовниц и бастардов Его величества.

— Пей!

И Хепберн выпил, и вновь налил королю. Его утомлял этот диалог — кузен Джейми надирался стремительнейшим образом, а во хмелю имел обыкновение впадать в нервическую тоску, что никак не веселило его собутыльников. Первым сбежал предусмотрительный Малкольм Флеминг, за ним удалились Огилви и Грей, Сомервилла и Хантли король, осердясь, отослал сам, но Хепберну уйти не позволил. Граф с огромным удовольствием покинул бы столь знаменательный для него кабинет, но Джеймс все говорил и говорил… В свои сильные, счастливые дни кузен Джейми был безжалостным властелином, в слабые — горьким меланхоликом, граф и сам не знал, какое именно лицо короля и раздражает его больше, и сулит больше опасности. Он очнулся от размышлений под пристальным взглядом умолкшего было Джеймса Стюарта, и затем король спросил его:

— Считаешь часы до возврата в свой проклятый Хермитейдж? Я долго теперь не увижу тебя?

— Сир, с вами неотлучно Кассилис, Гленкэрн, Флеминг и Сомервилл, и Хантли, и вот этот вот, Питкерн… зачем вам понадобился я? Мое место на границе.

— Знал бы ты, какая это сердечная мука — никому не верить, Патрик. Несмотря на все твое нутряное дрянцо, на лживость твою, кузен, — глаза короля вдруг блеснули почти трезвым умом, — я ведь люблю тебя, подлеца!

Джеймс поднялся из кресла, обогнул стол, зашел со спины к Босуэллу, который, не меняя позы, внутренне напрягся… но тому вздумалось только обниматься в пьяном братании. Его величество повис на плечах у сидящего Хепберна и, дыша ему в лицо кислым винным перегаром, молвил:

— И ты прав, конечно, уж ты-то в этом толк знаешь! Мне нужна новая женщина в постель, крепкая баба, которая родит мне принцев… взамен своей дочери, знаешь, кого предложил мне Франциск? — он захихикал. — Мою бывшую невесту, эту телочку де Гиз!

— Герцогиню Лонгвиль? — удивился Босуэлл. — Она же замужем!

— Овдовела, — пояснил король, все еще тяжело опирающийся на кузена. — И сына второго потеряла тоже… но это все ерунда. Главное, она рожает мальчишек! А только этого мне и надобно. Это — и приданое, как для дочери короля, так сказал Франциск… — и уточнил вдруг. — Она ведь тебе отказала, Патрик?

Босуэлл не сразу понял, что речь идет все о том же давнишнем споре между ним и королем, о пари на благосклонность Марии.

— Отказала, — подтвердил граф все еще висящему на нем королю, не уточняя, что он, собственно, ни на что и не спрашивал позволения герцогини Лонгвиль.

Эти липкие объятия претили ему до тошноты, но он не пошевелился.

— Видишь, как все отлично складывается, — подвел итог кузен Джейми, — а иначе, — прошептал он, прижимаясь щекой к щеке Белокурого, — мне бы пришлось казнить тебя прежде, чем жениться на ней… а что делать? Больше-то все равно не на ком. Конечно, если она согласится — потому что мой чертов дядя и тут пытается перейти мне дорожку! Налей!

— Питкерна разбудите! — сквозь зубы процедил граф, припоминая, как король сам подталкивал его соблазнить бывшую невесту.

— Налей, говорю, вот упрямец!

Удивительно, как к самому безобидному времяпрепровождению Джеймс умел примешивать сладковатый запах крови. Он вернулся на свое место, в кресло напротив Босуэлла, Патрик хмуро накренил кувшин над чеканной чашей, но в обоих кузенах было уже достаточно хмеля для того, чтобы любая нелепость переставала казаться случайной. Король резко отдернул руку, край кубка скользнул в сторону, вино пролилось на стол, густо выкрашивая багровым пятном льняную скатерть, едва не замарав Джеймса Стюарта. Несколько мгновений оба смотрели на зримый знак судьбы, разделивший их…

Король задал закономерный вопрос:

— Ты, Босуэлл, пьян?

— Питкерна разбудите, я не виночерпий, — повторил раздраженно граф.

— Ты вообще никто, — вежливо отвечал король. — Ты — создание моего привязчивого сердца и моей доброй воли к тебе. И странно, что ты возомнил о себе нечто иное, Хепберн.

Босуэлл побледнел, глаза его приобрели серый оттенок приближающегося шторма. И промолчал — два с половиной года в тюрьме только дурака не выучат выдержке. Король глядел сквозь него пустым взором пьяницы, но слова легко вываливались из кривящегося рта. Воистину, как говорят в Спорных землях, когда петух пьян, он забывает о ястребе…

— Ты и твой дед — что вы были такое, пока Стюарты не даровали вам милостей сверх возможного? Пока родство с королями не вскружило вам голову? Одна только ярость — вот чем вы славились от века, ярость и дерзость, и ничто иное. Львы в гербе? Да какое там, вы — псы, лютые псы короны, пока лупцуешь, только и здоровеете, только служите злей. Вот и теперь: все, что есть ты — это я. Все, что у тебя есть, и все, что ты собой представляешь…