Прошедший школу Брихина и Болтона, Патрик осуществлял правосудие четко, спокойно, почти механически, и это юное, правильных черт, но холодное и суровое лицо несколько оживлялось только при взгляде на какую-нибудь бойкую девчонку или после чарки-другой виски. Его невозможно было провести на мякине, а подкупить… некоторые пробовали, но, как видно, он предпочитал всему жалование Хранителя Марки. Особенно забавляло Патрика то, что теперь барон Дакр еще и приплачивал ему от имени Генриха Тюдора — как получалось, по факту, именно за добросовестное выполнение обязанностей. Английские офицеры с легким удивлением взирали на то, с какой скоростью взвивались в ясное небо пеньковые петли, обнимая толстую древесную ветвь… отец Бернард бубнил под нос слова последней для приговоренных молитвы.

— А что прикажете мне с ними делать? — скучным голосом отвечал Босуэлл на вопрос Дакра. — Тащить с собой в Хермитейдж? Да еще по дороге утомлять своих слежкой, чтоб эти подонки не сбежали? И кормить все тридцать голов, если в конце концов их ожидает та же виселица? Нет, увольте, мой дорогой лорд. Вот за тех троих заплатят лэрды, может, за этих раскошелится Бранксхольм-Бокле… остальные — да украсят собой окрестные деревья! Топить их тут все равно негде.

Петля и джига висельника, камень к ногам — и в воду, для взятого с поличным приграничного вора не было иного выбора. На жаре взмокла нижняя рубаха, Патрик поморщился от этого ощущения, кликнул Йана и пошел к себе сменить белье. Нырнув в палатку, не сразу понял, что он тут не один, а только — когда она шевельнулась, доселе стоявшая неподвижно, поджидая его. Знакомое лицо… точно, одна из истиц с шотландской стороны, из низовий Лиддела. Только вот что хотела она, за утомлением жаркого дня, он припомнить не мог. Но граф не успел задать и одного вопроса.

— Ваша милость, будьте справедливы к нам, Христа ради и Его непорочной матери Марии… — и с этими словами молодая женщина, опустив глаза, потянула шнуровку корсажа, высвобождая роскошную, расцветшую в материнстве грудь — бело-розовую, с крупными красными сосками. Дома она оставила ребенка, а то и двух, на сорочке еще виднелись влажные пятна молока…

Она была рыженькая и голубоглазая, как раз такие Патрику особенно нравились.

Левая бровь лэрда чуть приподнялась, он улыбнулся:

— Это еще что за дела? Я на службе, женщина…

Она бросила на него испуганный взгляд, прикрыла руками грудь и тут же заторопилась, объясняя и краснея одновременно:

— Как Бог свят, не желала вашу милость обидеть! Вам ведь Скотт Бранксхольм-Бокле сосед и друг, так он за своих непременно вступится… Сказали мне, отплати ему, чем можешь, а чем я могу?

— Красотка, коли я тебе по душе, отчего ж нет? Но лишь для выгоды нет нужды изменять мужу, покупая справедливость Босуэлла — Босуэллу не платят.

Это да, за справедливость Босуэллу не платят. Платят за измену.

— Хотя посмотрел бы я, что это за муж такой, отправивший ко мне вместо себя жалобщицей молодую и красивую жену…

— Он после стычки со Скоттами не встает в постели, дай Бог, не пришлось бы ногу потерять! — горячо заступилась за супруга женщина. — Он и не знает, что я тут, сам хотел приехать, коли выздоровеет, к вашей милости, да пока он, даст Бог, поправится, Скотты-то ведь пожрут и коз моих, и корову… а чем я ребят кормить стану? С голоду по миру пойдем, ваша милость!

— Как тебя зовут и где ты живешь?

— Анна. Анна, ваша милость, я за Робсоном, что в Соленых холмах, в излучине…

— Прикройся да беги отсюда. Мужу передай — заеду на днях проведать, сам мне расскажет все, как было, — граф запустил руку в поясной кошель, — на вот, возьми, а за угон я стрясу с Бранксхольма, даю слово.

— Ваша милость!

Она упала на колени, обхватила его ноги.

— Живо, женщина, прочь отсюда, у меня еще много дел… а коли хочешь все-таки уплатить Босуэллу, так помолись за мои грехи при случае. За какой-нибудь из них, который тебе больше по нраву.

Выбравшись из палатки, граф нос к носу столкнулся со Злобным Уотом.

— Что-то ты быстро управился, — удивился Бранксхольм-Бокле.

— Так это твоих рук дело, скотина ты этакая? — задушевно спросил Белокурый.

Сэр Уолтер ухмыльнулся:

— Не совсем моих, Джок Эллиот постарался… ну, что тебе стоило утешить бабенку, а тем временем уже и дело бы мое разобрали без тебя? Куда вот ты прешься, Белокурый⁈

— Уот, корову верни Робсонам, — покачал головой Хепберн. — Не дури меня, Христа ради, а то ведь рассержусь… твои долги не все погашены, нам ли вдругорядь ссориться?

— Да кто ж знает, где теперь та корова, — поморщился Скотт. — Я их что, помечаю, что ли, где взял?

— Ну, как скажешь. Тогда тридцать шиллингов за корову, да по пять за пяток коз, и овец вы десяток у них угнали? И платить тебе втройне за доказанную вину. Четыреста шестьдесят пять на круг. Да сотенку еще за увечье хозяину бы накинуть?

— Да ты очумел, что ли, Белокурый? — поразился Бранксхольм-Бокле. — Совести в тебе ни на пенни!

— Нету совести, нету, Уот, дружище. Деньги теперь отдашь, пока жена Робсона поблизости, или Хея за ними к тебе в Бранксхольм прислать?

— Ты меня Хеем не запугивай! — насторожился Злобный Уот, поймав в голосе Белокурого холодные нотки.

— Ну, о чем ты, мы же с тобой старые знакомые… так ты подумай, Уот, как тебе сподручней — с Рональдом передать, или вдруг все-таки отыщется где в твоих загончиках робсоновская скотина, а?

И, кивнув сэру Уолтеру на прощанье, Хепберн отправился в сторону англичан, разбиравших дело о шотландском налете — там ему нужно было утрясать уже проделки Малыша Джока Эллиота.

— Сукин сын! — с чувством произнес ему вслед раздосадованный Уот Вне-Закона.

Он в самом деле заехал в гости к Дэвиду Робсону через несколько дней, потому что, да, граф должен держать свое слово. Ферма бедная, но добротная, Скотты вынесли с нее все, что могли, и, тем не менее, хозяева приняли Босуэлла как можно лучше, и заветный бочонок виски из погреба — разве что не последний — извлекли в честь дорогого гостя. Сам Робсон оказался крепким мужчиной за пятьдесят, по второму разу женатым вдовцом, от первого брака у него остались двое здоровенных лоботрясов, во втором народились погодки-девочки. Патрик выпивал и неспешно беседовал с хозяином, пока на стол прибывали вареные овощи, бараний рубец, ячменный хлеб, острый овечий сыр. Лэрд Лиддесдейл ел да похваливал, Робсон с одобрением взирал на его молодой здоровый аппетит. Когда с поля вернулись сыновья хозяина, лэрд прикинул их стати и предложил взять в свою сотню — одного или обоих сразу — коли есть нужда да охота… Так, за разговорами, минул вечер. Фермерша прибирала со стола, взглянув на гостя учтиво, но равнодушно, словно никогда прежде с ним не встречалась.

Ночь выдалась теплой. Патрик долго ворочался на лавке, которую внимательные хозяева поставили поближе к огню, и в нос ему бил запах старой соломы с пола и несвежей овчины, которой он был укрыт. Наконец, это ему надоело, он сбросил овечью шкуру, забрал свой плащ и тихо вышел из дома. На дворе нашел сенник, кинул плащ повыше на копну, лег, растянулся, выдохнул с наслаждением… тут было куда лучше. Но сам не заметил, как перед ним возникла женская фигура — наверное, услыхала, как он ушел, пошла следом за лэрдом. В темноте он не видел выражения лица, но, когда протянул руку, в ладонь ему легла полная молока, совершенная по форме грудь…

— Вы мне по душе, ваша милость! — решительно сказала хозяйка, распуская ворот своей сорочки для молодого графа.

Чистая пришла, еще влажная, видно, нарочно выкупалась в ручье.

Рыжие кудри, голубые глаза. Она была горяча так, словно год не знала мужчины.

Ну что ж, подумал Хепберн, устраиваясь между ног хозяйки, теперь-то ясно, какой из его грехов станет она замаливать.

Шотландия, Ист-Лотиан, Хейлс, июнь 1534

— Ты должен жениться, Патрик, — неумолимо изрекла леди Маргарет Хепберн.