Шотландия, Лиддесдейл, лето 1531 — зима 1532

Он вернулся в Хермитейдж, как волк — в свое логово, и новая слава летела за ним по пятам от самого Эдинбурга. Если Босуэлл виновен во всем, в чем сознался — как мог король простить его, ведь место ему на плахе? А если невиновен, то где справедливость?

Рейдеры Лиддесдейла приветствовали его столь единодушным ликованием, что замершее сердце графа даже отогрелось немного. В их глазах он-то был явно невинной жертвой королевского произвола: Джеймс не усмирил границу, ибо усмирить ее можно было, только разрушив все воровские логова до основания, он ее обескровил на скот и деньги, а уж такого подлинный приграничник не простит никогда никому, хоть королю, хоть самому дьяволу. Поговорив с Болтоном, Патрик уяснил себе, что от старшего дяди ему тоже нет нужды особенно скрываться.

— Тут за последние два года все замарались, — сказал ему кастелян Караульни, — Джонстоны вчистую на английском жалованье, иначе откуда набрались бы гонору постоянно задирать твоего отчима? Хоум порой берет мзду с английского короля, Керры давно берегов не чуют… никто не удивится, если ты поступишь также.

— Вряд ли я поступлю также, дядя, — отвечал Босуэлл, припоминая своих людей, повешенных Вестморлендом, и пепелища с трупами женщин и детей, остававшиеся после набегов шайки Бастарда Додда. — Я поступлю по-иному.

— Так я тебе про то… но продаться Тюдору и ничего не предложить взамен — та еще дорожка, как бы не оступиться, — и Болтон выразился конкретнее. — Надо брать пример с баб. Не те шлюхи, что дают за деньги, а те, что за деньги не дают.

— Значит, будем брать с них пример, — улыбнулся Белокурый, ничуть не смутясь.

Он вообще пересмотрел в себе все причины для смущения.

Пока он мчался в Долину, было время поразмыслить, и та ненависть, что нестерпимо горела первым ожогом шкуры, теперь подернулась пеплом, остался циничный азарт игрока. То же, что именно сказал ему Брихин: вот сам и играй. Он будет верен Джеймсу Стюарту на словах. Он будет любезен и обаятелен с королем, слава Богу, этого добра ему не занимать. Но столь же любезен он будет с его английским дядей, и ровно в той же мере верен Тюдору. В конце-то концов, жизнь у него одна, даже если следующая — жизнь вечная, а потому собственная выгода — единственное, на что можно опереться в разгар житейских бурь. Собственная выгода и здравый смысл. Воистину, следовало бы внести в свой герб этот девиз.

Два сокрушительных рейда Босуэлла в английские земли вернулись с большой добычей, и это только на проживу, двадцать тысяч, данных за его голову Брихином, он еще не начал возмещать, но — дайте срок! На Дне перемирия в летнее солнцестояние лорд Дакр приветствовал его, как родного, и долго сочувствовал горестям, испытанным в столь юном возрасте… король Генрих, сказал он, желал бы узнать о них подробнее. О, конечно, южные твари с восторгом ухватились за одну только идею — Хранитель шотландской Марки, лорд-адмирал, кузен короля, хозяин Долины и запирающей ее Караульни… это был бы щедрый подарок. И, выждав осень в новых раздумьях, по белому снегу начинающейся зимы он пустил, как ловчего сокола, отравленное желчью письмо по ту сторону границы, через своих ребят Ридов — и письмо далеко на юге легло на стол королевского кабинета в Лондоне, в Уайтхолле. В декабре Хепберн вышел из Хейлса с небольшим отрядом кинсменов и, перейдя замерзшие перевалы в Чевиотах, спустился в долины Нортумберленда и направился в Алнуик, приняв любезное приглашение Генри Перси, которому, вероятней всего, велел разведать обстоятельства сам король.

Англия, Нортумберленд, декабрь 1530

— Но вы не можете отрицать, милорд, что подобное положение дел и нездорово, и противно самой воле Господней…

Когда Белокурый начинал поминать вслух Господа нашего — дело плохо, значит, ситуация и в самом деле припахивала крайним безобразием. Напротив графа Нортумберленда в холле Алнуик-Касл — вытянув длинные ноги гончей к огню, просушивая с дороги сапоги, уставясь в камин, поигрывая кочергой — он так небрежно и легко покручивал ее в руках, что хозяин дома с трудом удерживался, чтобы не попросить у гостя обратно это грозное оружие — улыбаясь сдержанно и чуть иронично, девятнадцатилетний Патрик Хепберн, граф Босуэлл, лэрд Лиддесдейл, первый раз в жизни продавал свои неоценимые услуги, и сделка была ему еще непривычна, еще в новинку, и горячила кровь отчетливой примесью дьявольщины.

Верность обещанная и верность купленная — это очень, очень разные вещи. Обещанную более никто и никогда от него не получит, а последнюю почему бы не продать еще неоднократно? Тому, кто даст добрую цену…

— Еще как нездорово, — согласился Генри Перси, усмехаясь в бороду.

Лорд-хранитель английских Марок, предводитель огромной и беспокойной фамилии, про которую здесь, на Севере, до сей поры говорили: «нет короля, кроме Перси», с неподдельным интересом рассматривал своего молодого собеседника, пытаясь понять, донести ли об этом черте в Лондон или, напротив, направить гонца в Эдинбург, дабы просветить Джеймса Стюарта насчет близкого родственника и наперсника. Но то, что сказал Босуэлл следом, заставило удивиться даже искушенного в пограничных сварах Нортумберленда.

Белокурый сей момент глядел прямо на англичанина одним из тех проницающих в душу взоров, обольстительных и лукавых, которые составляли славу Чародейского графа — ту самую темную славу, идущую с пустоши Найнстен Риг.

— Я могу, — сказал он так мягко, словно очаровывал девушку, — пройти вдоль по всей границе, сквозь весь Мидлотиан, если угодно, поджигая дома и сильных, и малых сих, обрушая церкви, проливая кровь без жалости — и никто не осмелится выйти мне навстречу. Я могу бросить огонь гнева моего на святые места и на колыбели спящих детей — и кто остановит меня? Мыслимо ли такое в вашей стране, милорд?

— Ну… — отвечал Перси задумчиво, — разное бывает, Босуэлл. Однако ж вы слыхали, я полагаю, о судьбе Уильяма Лайла?

— Короля воров Спорных земель, англичанина? Слыхал, конечно. Армстронги выдали его вам в двадцать шестом… а, между тем, один из моих капитанов, Роберт Эллиот, оставался неуловимым более года, король так и не смог взять его. Дело еще и в том, что среди фамилий шотландского Приграничья нет и никогда не будет единообразия в мыслях и намерениях…

Еще бы, подумал про себя Перси, если король Генрих именно в отсутствие единообразия вкладывает немалые средства, но промолчал.

— … это приводит к тому, что воры и убийцы находят себе могучих покровителей там, где не следует.

Еще бы, подумал Генри Перси, держу пари, что и тебя за пазухой тоже, сукин же ты сын.

— Пресечь свары лордов сможет только решительный, даже, пожалуй, жестокий господин, который, хотя бы мечом и плетью, заставит их служить своим интересам, а не интересам безбожного грабительства. Иными словами, — завершил неожиданно Босуэлл свою мысль, — если вся область шотландских Марок отойдет к Англии, и король Генрих сменит своего зарвавшегося, но откровенно слабого племянника.

Повисла пауза.

Босуэлл все еще смотрел прямо на англичанина, и по выражению синих глаз, ставших теперь темными и бездонными, было не понять, ни что он думает, ни насколько серьезно его дерзкое предложение. И Нортумберленд, несмотря на весь свой опыт слегка ошеломленный таким крутым поворотом беседы, предпочел отделаться общим высказыванием:

— Головы полетят, милорд.

— Полетят, — согласился Босуэлл. — Однако они летят и теперь, но совершенно без толку… что сделал наш король за те два года, что пользуется властью? Он превратил преданных друзей своих в первых врагов… Спроси́те меня, кто любит его на Границе? Кто любит его в горах и на побережье? Быть может, Гленкэрн, которого он стравил с собственным отцом? Может быть, Атолл, обобранный до нитки? Или граф Аргайл, которого он провел по той же почетной дорожке, что и моя, до соломенного тюфяка в подвале на Эдинбургской скале?