— Да уж не тем, чем ты думаешь, — хмыкнул Патрик. — Он сам предложил мне свои услуги, Уолтер.

— Я знаю. И кабы не бабы, непрестанно вешающиеся тебе на шею, я б решил… а не врешь ли ты мне, Белокурый? Уж больно смазливая у тебя морда, совсем во вкусе Леди Эллиот…

— О, скажи это Робу! — рассмеялся в ответ граф. — Его это повеселит! Ну, что ж мне сделать с моим лицом, Бранксхольм, чтоб ты уверился? Ты знаешь, в бою я не берегусь, а то, что мне покамест никто не расписал физиономию дагой — значит только, что и драться меня научили неплохо… куда лучше любой красоты привязанность любого капитана поддерживает одна шестая доля от общей добычи. Скажи мне лучше вот что, Уот Вне-Закона, — он мягко перевел тему, — а зачем ты собирался меня убить?

— Ну, допустим, мне бы пригодились лишние сто фунтов жалованья за охранительство Средней Марки.

— За сто фунтов, Уот? За такую малость⁈ Не верю!

Собственно, малостью эта сумма была только для Босуэлла, но, в любом случае, Патрик Хепберн ценил свою жизнь значительно дороже.

— Да и кроме жалованья там конфискацией набегает! Приличные, между прочим, деньги! Если по совести, у меня к тебе нет вражды, Лиддесдейл. Однако попытаться стоило — ну, это вроде как поприветствовать кого-нибудь в наших краях…

Злобный Уот потянулся и похлопал молодого человека по плечу:

— Ничего, Лиддесдейл, ты еще к этому привыкнешь… дай срок!

Шотландия, Лиддесдейл, весна 1529

Весна пришла в холмы внезапно — запахом талой воды, черными промоинами по насту, ручьями, вернувшимися из-подо льда. Самый сок земли, ее черная кровь, выступал на поверхность, питая корни согревающимся деревьям. Март обрадовал молодого графа, словно избавление из чистилища, однако дороги и бездорожье стали равно непролазны теперь уже из-за паводка.

— Как же ты живешь здесь всю зиму? — вопросил он у Болтона в полном отчаянии.

— Тяжеловато… — вздохнул тот, знаком велев слуге обновить бочонок виски в холле Караульни.

По весне Болтону надоело ждать решения своего племянника, лэрда и господина, и в один прекрасный день он начал паковать вещи. Патрик застал его за разбором богатств, кучей вываленных на пол из ящиков, из сидений лавок, из резных сундуков. Скарб лорда Болтона был весьма немудрящ, если дядя и нажил что за время своего рейдерства в Долине, то хранил свои сокровища в другом укромном месте, а не здесь, где пол усеивали даги, джеки, овечьи шкуры, связки стрел для «щеколды», кисеты с черным порохом и пистоли, седла для галлоуэев…

— Куда это ты собрался, лорд Болтон? — с минуту понаблюдав дядино копание в куче хлама, дружелюбно поинтересовался граф. — Никак к старьевщику в Джедбург?

Старший родственник поднял косматую голову и задержал взор на господине Хермитейджа. Объяснил тому:

— Я человек шершавый и твердый, как кремень… мне лучше убраться восвояси и жить себе тихонько, никому не мешая. Тут двух хозяев быть не может.

Несмотря на зловредный дядюшкин нрав, Белокурому вовсе не хотелось расставаться Болтоном. Дядя прикрыл ему спину на первых порах, и все, что он знал теперь о Приграничье, он узнал от Болтона. Более того, Патрик прекрасно сознавал — захоти дядюшка попервоначалу бунтовать против его графской милости, никогда бы законному наследнику не утвердиться в Лиддесдейле и Хермитейдже.

Босуэлл помолчал, наблюдая несуетные дядины сборы, потом сказал ему:

— Чтоб я еще поверил, что Патрик Болтон умеет «тихонько жить». Брось ты этот мусор, право слово… тебе примерно так же хочется уезжать, как мне — оставаться здесь навсегда. Я не смогу жить в Караульне постоянно, а бросить замок без присмотра — ты куда лучше меня знаешь нрав наших соседей. Ни Хея, ни Эллиота на хозяйстве тут не оставишь. Бинстон хорош, но горяч и слишком молод. В Хермитейдже должен быть Хепберн старшей ветви, и дело с концом. Кроме того, это уже в большей степени твой дом, чем мой…

Патрик Хепберн Болтонский уже не имел ничего общего с тем парнишкой, что стоял, сжигаемый бессильной черной яростью, над телом покойного брата после Флодденской бойни. Белокурый рассматривал его — тридцатисемилетний, крепкий, глыба сплошь из литых мускулов, припорошенный сединой, с лицом обветренным и красным не только от ветра, но и от доброго виски, обнесенным сетью мелких морщинок, он давным-давно жил на Лидделе, охраняя его земли, наслаждаясь этой разбойной и хищной жизнью… интересно, был бы похож на него отец, коли бы остался в живых?

Эта мысль — как выглядел бы его отец в старшем возрасте — по молодости посещала Босуэлла неотступно. После Адама не осталось ничего — ни даже плохонького портрета — кроме воспоминаний его супруги и его самого, сына и наследника. Совсем непохожего на отца.

Болтон сквозь прищур наблюдал за племянником.

— Ты — лэрд, твоя и воля, — сказал он, усмехаясь, — однако ты ж учти, угодничать я не мастак, коли что не по мне. И тебе, графу, то будет кость поперек горла…

— С этим я как-нибудь проживу, — заверил его Белокурый.

Патрик Болтон остался в Хермитейдже и стал капитаном замковой стражи и кастеляном Караульни Приграничья.

Март в таянии снегов, апрель в первой траве, цветущий шест Майского древа — никогда еще у Патрика Хепберна, третьего графа Босуэлла, не бывало столько свободы, силы и безопасности, и этого сладкого чувства неуязвимости, как в ту весну. Казалось, нет преград ни желаниям, ни возможностям — его боялись, его любили, им гордились, и молва превозносила его приграничные подвиги, его прозорливость лендлорда, его справедливое возмездие Хранителя, его почти неизменную, дьявольскую фортуну. Воистину настоящий король холмов. Прошел без малого год от возвращения Босуэлла в Хермитейдж-Касл, и совсем немного оставалось до его восемнадцатилетия. О нем слагали героические баллады на пастбищах — про разгром Армстронгов и побег из Рэби, и одновременно распевали непристойные куплеты, о том, что граф не пропустит ни одной ладно скроенной юбки… дочка фермера Каслтона ходила с пузом до носа, он дал ей денег и давно оставил в покое, потеряв интерес, и все поголовно девицы Долины мечтали обратить на себя его уже не столь разборчивое внимание. Похвалы мужской силе Белокурый принимал молча, с хищной, чуть ироничной ухмылочкой, не отрицая, но и не подтверждая ни количества, ни имен женщин, отчего казалось, что этот красивый парень просто-напросто скромничает. И слухи умножали число его любовниц вдвое. Он же молчал — среди остальных, охотно хвастающихся — только от какой-то интуитивно понимаемой уязвимости, которую не желал разглашать, уязвимости мужчины, даже находящегося сверху, ибо известно ведь, чем кончилось непредусмотрительное женолюбие Олоферна. Пусть лучше трезвонят, чем точно знают, с кем он, где и когда можно застать его безоружным.

— Роб…

— Да, мой лэрд.

Хепберн вместе с Эллиотом, сменившись из караула в дежурном рейде за Кершоп Берн, валялись на южной стороне холма, ловя вечернее солнце. В вереске жужжали голодные пчелы. Роб жевал травинку, и угнездившийся в уголке его девического рта колосок выписывал причудливые фигуры, пока Эллиот не сплюнул на сторону. До выхода в дорогу, до сумерек, у них было еще часа два на безделье.

— Роб, а научи меня… — Патрик умолк.

— Лэрд? — глаза Роберта заискрились весельем.

— Нет, — хохотнул лэрд Лиддесдейл. — Не этому, черт бесстыжий… научи меня драться на ножах, и метать их, как это делаешь ты.

Повисла короткая пауза, Эллиот смотрел в небо, потом произнес:

— Лэрд…

Вот у него было за сотню интонаций этого коротенького «лэрд», которыми он передавал что угодно, любой оттенок чувства.

— Роб, — Патрик хмыкнул, — у меня хватает ума понять, что я не научусь это делать, как ты. Но кое-что, наверное, сумею перенять-то… я знаю дагу, мизерикорд, скин ду, дирк… но короткий охотничий нож, который ты носишь за голенищем — другое. И я никогда не метал их. Научи меня, Роб.