Все происходящее до сих пор не укладывалось в уме, и в первую очередь, то, что Джеймс так легко смог подставить его — человека, когда-то помогшего королю обрести подлинную власть. Белокурый был в бледен от бешенства, но держался изо всех сил. Король стал опасен — и надо быть осмотрительным.

— Мне жаль, Ваше величество, — сказал он медленно, — но тут я не могу услужить вам. Роберт Эллиот бежал в Спорные земли, его ищут. И я не знаю в своем доме людей, помогших ему бежать. Возможно, ему помогали братья… Однако, если вы желаете взыскать с меня за служебную оплошность — ибо я намеревался судить Роберта Эллиота по всей строгости закона и повесить его — сир, я ваш покорный слуга.

У покорного слуги бушевало такое пламя в глазах, что он опять постарался опустить взор.

— Ты снова лжешь мне, Хепберн, — кивнул король. — И раз ты не хочешь добровольно отдать королевскому правосудию капитана-убийцу, за него под суд вместе с тобой пойдет любой другой из твоих подручных, благо, там с каждого есть за что взыскать. Скажем, твой беспокойный тезка, дядюшка, лорд Болтон… убийство приора Колдингема подойдет.Погоди, припомню, — молвил Джеймс, не без иронии глядя на Босуэлла, — когда ж это было-то? В двадцать втором?

Расходные книги Ноблса… они ведь были сожжены на его глазах! Но кто-то успел заглянуть и в них. Кто-то, очень близкий к Болтону, знавший его долгие годы.

— Убийство приора Колдингема было совершено по приказу регента, графа Ангуса, — выдохнул Белокурый, уже понимая, что дело совсем плохо. — Лорд Болтон дал виру за кровь его семье, и они отказались от вражды. Ваше величество, это происшествие весьма прискорбное, но для Приграничья, увы, обычное, и виновен он не больше многих людей того же Бранксхольма-Бокле…

— Говоришь, не больше людей Бокле? — переспросил Джеймс, усмехнувшись. — Но Бокле уже взят, кузен, за день до тебя. И он уже сидит.

Хепберна бросило сперва в жар, затем в холод, и вовсе не от того, что перед ним сейчас, он понимал, гостеприимно распахнулись двери Старого Толбута. А потому, что единственная его вера — вера в честь и милость короля, которому он когда-то подставил плечо — была безвозвратно растоптана. Тут было что-то большее, чем нелепые слова о государственной измене, произнесенные Стюартом, и это большее относилось явно не только к нему одному, Патрику Хепберну, третьему графу Босуэллу. И Джеймс вложил отгадку в его руки сам, словно камень для пращи, произнеся с чувством глубокого удовлетворения, глядя, как занимается в окне бледный рассвет Мидлотиана:

— Давно пора было раздавить это приграничное ворье… мне нет пути на север, не укротив убийц и мародеров юга.

Робкий свет нежного майского утра заливал кабинет Его величества. Джеймс выглядел усталым после бессонной ночи, половину стола занимал ворох бумаг — король корпел над ними, как последний стряпчий, вникая в расстроенные дела государства. Король был утомлен, но и очень доволен хорошо выполненной работой. Король взрослел, король желал согнуть своих баронов, без различия — друзей или врагов. И что ему, при такой-то благой цели, считаться с троюродным кузеном, на которого когда-то, воистину в прошлой жизни, он надышаться не мог. А потом он скинет второе сословие, опершись на первое — отчетливо прозвучал в голове голос Брихина, словно из прошлой жизни. Год назад младший дядя предсказал сегодняшний день до мелочи.

Патрик сглотнул комок в сухом горле, прикрыл глаза, смаргивая белую волну, затмевающую зрение…

— Это приграничное ворье, которое вы жаждете растоптать, возвело вас на трон, Ваше величество. Эти мародеры и убийцы оберегали вас, рискуя жизнью, когда вы, поджав хвост, удирали из Фолкленда от Дугласов…

— А ну, заткнись! — прошипел король. — Ты не понял еще, что сам на волос от плахи? Что-то много воли взял, вообразив, что сделал для меня что-то особенное! Я — король, я могу пользоваться любым потребным мне средством на благо короны…

— Стало быть, — очень спокойно спросил Патрик, и спокойствие это было тишиной приближающегося шторма, — я и был для вас тем самым любым средством?

— Конечно.

— Как и лорд Бранксхольм, который положил за вас сотню своих под копыта конницы Ангуса в двадцать шестом? Это и тогда были всего лишь воры и убийцы?

— Вор сцепился с предателем, — уточнил Джеймс, — так мне-то что с того? К слову, лорд Болтон прибудет сюда уже через пару дней, — продолжил король, и глаза его блеснули, — по твоему, как можно догадаться, призыву.

Отдай он Роберта или нет — король все равно бы взял Болтона… в этот момент Патрик впервые и понял, что такое настоящая ненависть Хепбернов. Та самая, которая вела несколько поколений предков от предательства до убийства государя, попутно украшаясь иными, не королевскими, кровопролитиями, и последующими постельными утехами с королевскими вдовами… Это было как добрый глоток виски — горячий глубок по горлу, яд в каждую тонкую вену. Словно в его тело вдруг влили запас нечеловеческой силы, ярости, бессмертия.

Король, видно, тоже заметил, как изменилось его лицо, и отступил от родственника на шаг-другой, несмотря на то, что Хепберн был безоружен.

— Надо же, мать оказалась права, вы в самом деле можете быть опасны, — пробормотал Джеймс.

Босуэлл рассмеялся, и от этого сердце короля дрогнуло сильней, чем от лютой ненависти, глядевшей на него сейчас из глаз кузена:

— Не так, как Ваше величество. Ибо я не предаю своих. Я пришел к вам, король и родич, потому что вы позвали меня… если помните, вы сказали год назад, что призовете меня для дела, для чести, для милости. И вот я здесь — чтобы оказаться под судом за то, что сдержал слово?

— За то, — оборвал его король, — что не сдержал клятвы, и — полегче, Хепберн, ты, кажется, забыл, что разговариваешь с королем!

— О нет, — отвечал тот с беспримерной дерзостью, — это Ваше величество запамятовали, что беседуете с Хепберном! И что у нас в крови когда подсаживать королей в седло, а когда и помогать им сойти с коня…

Это была вполне безобидная фраза. И то была прямая угроза. Два поколения назад Хепберн уже приложил руку к гибели королевского Стюарта. Или не приложил… никто этого не знал достоверно, но за ту гибель было щедро заплачено, что равносильно признанию обоюдной вины. И вот отпрыски обоих родов опять оказались друг против друга в единоборстве, когда на кону стоит жизнь одного из них.

Джеймс захлебнулся воздухом. Лицо молодого короля постепенно заливала яркая кровь ярости — и страха. Патрик следил за ним, улыбаясь с глубоким злорадством, почти равнодушный к своей судьбе, но плахи ему не досталось.

— Ты сгниешь за решеткой! Твой род будет рассеян! Ты никогда не вернешься в Долину!

Эти слова короля эхом отдавались в голове, когда его волокли вниз, в тюрьму Эдинбургской скалы.

Дядя и племянник сели рядом.

Обоих Патриков Хепбернов, Босуэлла и Болтона, поместили в одну камеру, размером, как показалось Белокурому, недостаточную даже для того, чтобы тут мыши пускались в пляс. Болтон, правда, уверял, что жилье им выдали просторное. Он вообще в камере расположился, как дома, что наводило на известные подозрения, хотя, на памяти Патрика, никто из его дядей под судом не состоял.

Сквозь маленькое окошечко почти под потолком каморки скупо лился дневной свет. В углу ждала своего часа вонючая бадья. На широкой деревянной кровати валялся плетеный из тростника матрас и какое-то тряпье.

— Сыро, — сказал Болтон, присаживаясь, — грязно и воняет крысиным говном. Только не раскисать. И главное — не думать о бабах.

Несмотря на скверное настроение, Патрика тогда насмешило неугасимое дядино жизнелюбие, но довольно скоро он понял, что тот имел в виду. Ибо потянулись дни, которым не было ни числа, ни названия, и все они отделялись один от другого столь мало, что вскоре он потерял им счет. Неизвестно, чем больше был удручен Патрик — вероломством ли короля, которое переживал остро, но тайно, в глубине души, или тем, что утянул с собой за решетку ни в чем не повинного Болтона. Правда, в применении к кастеляну Хермитейдж-Касла «ни в чем не повинный» было определением весьма сомнительным.