Босуэлл промолчал в ответ и только улыбнулся — так несомненно и пленяюще — взглянувшей на него молодой герцогине де Лонгвиль, что гордячка залилась краской по край корсажа. Эта усмешка впоследствии будет стоить ему более двух лет изгнания, лишения земель, титулов, должностей, денег и власти.

— Кто это там, дорогая, в свите шотландского короля, твоего жениха? Светловолосый, с таким надменным лицом? Очень неприятный кавалер…

— Это? Разве же неприятный? По-моему, он красивый. Граф Босуэлл, лорд-адмирал, единокровный брат короля.

Эту сплетню маленькая Мадлен подхватила от мадам де Трай, конечно же, и приклеилась она в Париже к Белокурому намертво.

— Он неприлично дерзок, Мад… ну, разве так смотрят на даму воспитанные люди?

Мадам Турвель осталась с шотландским бастардом во чреве и графиня де Трай горько оплакивала потерю самого резвого жеребчика в своей карьере наездницы. Граф Босуэлл, наследный лорд-адмирал Шотландии, отбывал к родным берегам, проиграв коронованному кузену сто фунтов, поставленных в заклад на то, что переспит с женой Лонгвиля еще до Рождества. Им не выпало по-настоящему померяться силами в вечной игре: Мари де Лонгвиль покинула двор вскоре после помолвки своей подруги, а вернулась уже к свадьбе и с полным лоном — она носила второго ребенка своего гордого мужа. С точки зрения Патрика, никакой помехи для интрижки в том не было, даже напротив — беременные в ранние сроки бывают столь охочи до любовных утех, что никакой блудницы не надобно. И отдаются дамы быстрее, зная, что место занято, что уже не оскорбят супруга ублюдком — даже и те, что прежде блистали добродетелью. Однако герцогиня, видно, была другого мнения: охотно беседуя с лордом-адмиралом, принимая от него мелкие знаки внимания, она ускользала от прямой атаки. И, наскучив погоней, Босуэлл направил свои дарования в другое русло. Его бешеная жажда жизни не могла найти себе в уютной Франции иного выплеска, кроме постельных утех. В двадцать четыре года Патрик Хепберн знал большую часть того, что может доставить удовольствие женщине — и Франция только отточила его умения. «Томное чудовище», называл его Джеймс, и прибавлял:

— С твоим бесстыдством, Патрик, ты был бы превосходным священнослужителем.

— Вот еще, — отвечал Босуэлл, припоминая железного Джона, — плодить незаконнорожденных?

— А сейчас ты разве занят не тем же самым?

— Это другое дело, любого из них я могу сделать своим наследником, если захочу.

Январским утром громада Нотр-Дама снаружи и изнутри источала холод, мужчины выдыхали клубы пара, точно сказочные драконы, дамы дышали на пальцы, отогреваясь, кутались в подбитые мехом плащи. Парижскую бедноту оделили золотом. Они обвенчались — свадьба двух голубят. Джеймс будто бы обрел нежность и беззаботность, которой не было даже в его угнетенном детстве. Патрик наблюдал эту идиллию со скептицизмом, кельтское его предвидение, говорящее для всех, кроме себя самого, обещало беду. Четыре месяца головокружительных торжеств, среди которых и герцогиня де Лонгвиль узнала вкус краденых поцелуев — но не поднимать же шум из-за того, что на маскараде с танцами тебя, смеющуюся, так сладко прижал к шпалере рослый синеглазый наглец-шотландец? — и королевская чета Шотландии в сопровождении десяти лучших французских боевых кораблей двинулась домой.

Но уже в день отплытия от французских берегов Джеймс видел, что у королевского кузена палуба горит под ногами — Белокурый изнывал от желания снова быть в седле, в холмах, в рейде. Прежний беззаботный красавец исчез, уступив место голодному волку-приграничнику, и это преображение отнюдь не радовало короля, привыкшего к обществу несносного графа вплоть до зависимости. И потому Его величество сразу пресек первую же просьбу Босуэлла об отъезде:

— Я хочу, чтобы ты остался.

Однако после их размолвки по поводу прекрасной Элеоноры Дивный граф стал позволять себе тон довольно рискованный.

— А посадите снова в тюрьму, сир, — огрызнулся Хепберн, — будете иметь меня при себе круглые сутки, стоит только спуститься в подвал! Говорю же, я сыт по горло придворной жизнью! Если я хоть немного вам дорог, дайте мне отдохнуть от безделья! Я служил вам беспрекословно и ежедневно более полугода, а тем временем мои парни успели отощать до костей…

— Ты служил своим удовольствиям, а не мне! — обиделся король. — Ты наглец, Босуэлл! И останешься до окончания свадебных торжеств!

Белокурый поклонился, нахмурясь.

Но остаться ему выпало не на свадебные торжества, а на похороны.

Джеймс трогательно оберегал супругу, однако Босуэлл, к собственному огорчению, оказался прав — молодая захворала еще в пути. На второй декаде мая королевская барка пристала на рейде Лейта, и королева, оправившись, даже отписала отцу, что симптомы болезни вовсе отступили, но в начале июля, и месяца не дожив до семнадцатого своего лета — угасла на руках безутешного мужа, и опустили под пол, каменной плитой укрыли в Холирудском аббатстве Летнюю королеву.

Шотландия, Эдинбург, Босуэлл-корт, июль 1537

Выпили понемногу, помянули.

Аргайл плеснул чуток в пламя камина, как делал всегда, но под чистым небом обычно он отдавал духам их часть в открытый огонь. Белая зола с шипением приняла дань, пахнуло торфом, вереском, теплом. Помолчали еще.

— Мне жаль, — сказал наконец Белокурый.

— Не стоит, — отвечал Рой, глядя мимо него. — Арчи таков и был… сколько я его помню. Все из-за этой суки, он и под стражу пошел только из-за нее.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что я знаю, — Кемпбелл повернулся, глянул — и в очертаниях скул, в разрезе светлых глаз двойственная и хищная кельтская природа его выступила до холодка по спине собеседника, слишком очевидно. Патрик мигом вспомнил то, что говорили в Нагорье, почему даже в Ущелье побаивались своего лорда, почему лорд мог уходить в горы один… в полнолуние.

— Он хотел ее, он женился… понятное дело. Мало ли баб? Но ведь с этим браком Скипнесс стал опекуном детей покойного Глэмиса и смотрителем земель его вдовы. Представь себе, какой кусок воли и власти. Разве Джеймс Стюарт потерпел бы это безнаказанно?

— Но тебя же он выпустил, король-то?

— Выпустил, — Кемпбелл оскалился, — обобрав до сорочки, скотина. Во Францию с собой поволок, как заложника, чтоб был на виду, только чтоб Арчи Скипнесс вел себя прилично!

Арчибальд Скипнесс, дядя Аргайла, брат покойного «Хмурого Колина», женившись на Дженет Дуглас, сестре Ангуса и вдове Глэмиса, и впрямь претендовал в Нагорье на вес и значение большие, чем те, которые король хотел бы ему предоставить. И быстро оказался там, где побывали и Босуэлл, и Аргайл — за решеткой на Эдинбургской скале. Но, в отличие от обоих, так и не смирился, даже для вида.

— Как он погиб?

— Сорвался сверху, на камни вниз, при попытке бежать, — Аргайл допил чарку залпом, прошипел сквозь зубы лютейшее из ругательств, лицо его пошло пятнами гнева. — А потом стража добила то, что от него осталось…

Дженет Дуглас Лайон, леди Глэмис. Если не влюбленность, то величайший соблазн юного графа Босуэлла девять лет тому назад, в те поры, когда они с Брихином только прибыли ко двору. Арчибальд Кемпбелл Скипнесс… встреча пары стояла у Босуэлла сейчас перед глазами, как же он, мальчишка, досадовал тогда, что ему предпочли мужчину зрелого, взрослого, опытного!

— А что она?

— А ее сожгут.

— За что?

— За злоумышление на жизнь короля, понятное дело…

Аргайл — в начале четвертого десятка уже ползущая ото лба залысина в бурой клочковатой шевелюре — натянул на голову боннет, встряхнулся, как крупный волк, одернул тартан, вышел. Босуэлл, потомственный констебль Эдинбурга, просидел у камина в тот вечер довольно долго, вспоминая.

И было о чем подумать.

Шотландия, Эдинбург, Холируд, июль 1537