— Не беспокойтесь, это всего лишь я, друг мой, — прозвучал сзади голос Белокурого. — Любое ваше движение, Камберленд, любое — я расценю как угрозу, и вы будете убиты на месте. Так что не трепещите понапрасну.

И Босуэлл по-разбойничьи пронзительно свистнул.

Несколько мгновений спустя половину поля затопили шотландские налетчики, возникшие словно бы ниоткуда, а на деле — высыпавшие из лощины, Камберленду с отчаяния показалось — не меньше сотни, хотя было их около двух десятков. Коренастый Джон Бинстон, осадив коня, щерясь хищной усмешкой, одной рукой подтянул «щеколду», нацеливаясь в грудь Генри Клиффорду с расстояния, не обещающего промах.

— Лэрд, — крикнул он, — давай в седло, я держу его!

Босуэлл взлетел на галлоуэя, в руки ему, как котенка, Хей швырнул испуганного мальчишку. Граф Камберленд во мраке своего бессильного гнева различал только ромбовидное острие арбалетной стрелы и полные ужаса глаза сына…

— Ну, Босуэлл, Богом клянусь — вы за это поплатитесь! — заорал он в бешенстве, багровея лицом.

— Все так говорят, — отмахнулся Белокурый, — и всё равно в итоге все платят… Нижайшее почтение мое не забудьте передать Его величеству Генриху, Камберленд!

Джон Бинстон захохотал, сочтя последнюю фразу Белокурого за особенно дерзкую шутку, но Хаулетт Хей быстро взглянул на своего друга прозрачным взглядом хищной птицы.

— И — да, Камберленд, не пытайтесь преследовать меня. Если вам повезет и все-таки нагоните до Кершоп Берн — я зарежу мальчишку прежде первого сигнала к атаке! Вам все понятно? Будьте здоровы!

Они промчались в галопе больше десяти миль, и не было за ними погони. Перейдя Кершоп Берн, люди Белокурого устроили привал — на своей стороне рейдер всегда чувствует себя уверенней, тут каждая травинка за него.

— Может, вздернем щенка, не дожидаясь прибытия в Хермитейдж? — спросил Рональд, вытирая рот после нескольких долгих глотков виски из походной фляги, крутое золото живой воды прошло по горлу, комком упало в пустой желудок, зажгло и без того странные глаза Хея диковатым огоньком.

— Да? А платить мне его папаша за что будет, за расход пеньки? — возразил Патрик лениво.

— Жаль, — продолжал Хей, искренне наслаждаясь видом побелевшего мальчишечьего лица. — Можно было бы славно позабавиться. Или вот отдать его на потеху ребяткам — тоже недурно, ищеек притравливать…

Он нарочно говорил по-английски, с тем чистым, изысканным выговором, каким отличалось сент-эндрюсское школярство.

Но Босуэлл уже выбросил Камберленда, как противника, из головы, а потому отмахнулся:

— На требуху-то? Рон, будет тебе, а? Он и так уже зеленый от страха…

— Я вас не боюсь! — горячо возразил Томас Клиффорд, связанными руками отводя упавшие на глаза мягкие кудри, чтобы лучше видеть врага. — А мой отец скоро догонит вас и изрубит на куски!

Мальчик трогательно делал вид, что и сам в это верит. Глаза его были полны слез, но губы кривились в презрении к северным дикарям. Рональд Хей, укладываясь на расстеленный под деревом плед, рассмеялся самым глумливым образом и бросил ему половину своей овсяной лепешки:

— Поешь, сассенах, до смерти еще успеешь проголодаться.

— Ты боишься меня — и боишься до чертиков, парень, — отвечал Тому Босуэлл. — Но за то, как ты держишься, я, так и быть, скину пятьдесят фунтов с выкупа твоему отцу.

Он поместил мальчишку в Северной башне, велев кормить и избавить от издевательств, вышутил всю историю перед Болтоном и Бинстоном за ужином в холле, а после они с Хаулеттом провели тягучий осенний вечер за элем и разговором — уже наверху, в покоях лэрда.

Умолкнув на какой-то пустячной фразе, Патрик почти что в дреме глядел в огонь камина, что являлось вторым после чтения его любимым способом думать, и не заметил, что Хей смотрит тем временем на него самого.

Лорд Рональд Хаулетт Хей был довольно-таки странное существо. Полусвященник, полуубийца, человек редкого ума и глубокой, несмотря на все его причуды, души, он не имел ни одной известной Хепберну человеческой привязанности — если не брать в расчет самого Белокурого. Но и ту привязанность он выказывал ровно, как и пятнадцать лет назад — без малейшего подобострастия, без поблажек и без пощады. Невысокого роста, изящного сложения, Хей был, тем не менее, полон такой лютой и злобной силы, что выстоять против него в схватке могли немногие более тяжелые бойцы. От него шарахались мелкие птицы, его обожали хищные. За спиной у Хаулетта шептались, что он — человек-сова, чего Рональд не отрицал. Он носил самый простой — один и тот же вот уже несколько лет — коричневый джек и потертый плащ так, что его урожденное, хотя и нищее лордство неоспоримо проступало в каждом движении, в каждом жесте. Он до сей поры был все тот же Хей из Совиной лощины, и по-прежнему в любом яблочном саду ему было естественней взять свое, чем задуматься, как объяснить это право. Голова его была складом латинской схоластики, превосходного греческого, недурного французского, сардонического чувства юмора и весьма мрачной житейской мудрости. Каждой весной он возвращался в Хаулетт-холлоу к могиле матери, но часовня там по-прежнему лежала в руинах. И ни жены, ни законного ребенка, ни даже слуха о бастарде… Едва ли не кровный побратим Белокурого, любимый собеседник и заветный клинок — вот что такое был Рональд Хаулетт Хей, когда в тишине внезапно прозвучал его, обращенный к графу, вопрос:

— Давно ли Тюдор платит тебе? Должно быть, не первый год?

— Рональд… — только и сказал Белокурый.

Хаулетт, лениво вытянувший ноги к огню, в молчании смотрел на него своим излюбленным взором — золотое стекло глаз, в котором мелькали искорки смеха. Но Босуэллу было не до веселья. Внезапно он без приятности ощутил, что готов заколоть Рональда Хея на месте, если необходимо. Какая-то нить внутри, из главных, оборвалась стремительно и почти безболезненно — и быстрота, с какой пришло это решение, удивила его самого.

— С чего ты взял? — медленно спросил граф.

— Патрик, если я не прав…

— Если ты не прав, то такие шутки стоят не менее пинты крови.

— А если прав?

— Жизни, друг мой. Ну, и что ты предпочтешь?

Превосходный диалог, если учесть, что говоришь с человеком, который неоднократно спасал тебе эту самую жизнь в драке. Они не мерились с Рональдом подвигами и не считались ранениями, но оба уже несколько раз оказывали друг другу подобную услугу. Хей совершенно спокойно выдержал ответный непроницаемый взгляд своего графа. И равнодушно промолчал — угрозы Хаулетта не трогали никогда.

— Что ты знаешь? — задал Босуэлл вопрос, ибо терпение первым лопнуло у него, пренебрегая, что тем самым уже выдал себя.

Рональд заново плеснул эля себе в кружку и отвечал, как о не самом важном:

— Я знаю только то, что и остальные — ты был в длительной отлучке до того, как уехал с королем во Францию. Врали разное, но, думаю, именно в тот момент ты прибился к Тюдору. Я первый раз засомневался, когда ты отдал Дакру Роджера Грэма и его ребят — вместо того, чтоб повесить…и ведь это ты остановил Злобного Уота от того, чтобы вчистую разорить окрестности Алнуика, не так ли?

Патрик помолчал, потом подтвердил задумчиво:

— Ты умен, а и я забыл об этом, считая тебя частью себя самого…

— Об этом никогда не следует забывать, — спокойно отвечал Рональд. — Ты носишь нож под одеждой на теле, потому что ожидаешь другого ножа, но тебя не заботит, что могут подумать люди… это дурная привычка.

Белокурый смотрел долгим взглядом на своего капитана и друга и молчал. Одно из самых скверных мгновений в жизни, ей-богу. По сути, у Рональда есть его признание, но хватит и одних только подозрений. Когда Хей донесет королю, признание и подозрения окупятся сторицей. Рон имел шестую часть добычи с каждого рейда и стал на службе у него зажиточным человеком, но что значит зажиточность! Он мог бы сделаться лордом Хаулеттом не только на словах, получить позволение короля и восстановить древний род своей матери, приняв ее имя и титул…