Синие глаза блестели лихорадочно, возбужденно, как если бы приближался новый приступ горячки. Брихин отвечал ему спокойно и осторожно:

— Уничтожение нашего телесного образа. Тогда как бестелесная часть продолжает жить.

— Стало быть, вы все-таки верите? — лицо Белокурого исказила неуместная усмешка. — Или только из сострадания лжете мне сейчас?

Оба вспоминали при том разговор, состоявшийся каких-нибудь шесть лет назад. Еще не было ни тюрьмы в Эдинбурге, ни Приграничья с его острым и соленым запахом крови, ни придворной связавшей их интриги, ни даже подлинного духовного родства… был мальчик, очень одинокий по сути своей, и был молодой епископ, семьей присланный в Сент-Эндрюс за ним надзирать. И северное море в шторме билось о скалы внизу старого замка.

— Я хотел спросить вас…

— Спрашивай, — Джон Брихин поднял голову от бумаг на письменном столе. — Я же обещал тебе ответ на любой, самый неудобный вопрос.

— Я хотел бы знать, ваше преподобие, что вправду происходит, когда человек умирает.

Брихин немного помолчал, удивленный, но и обрадованный.

— Ну, этого вправду никто не знает, — отвечал он. — Хотя предположения различные имеются. Покуда сам не умрешь — не узнаешь доподлинно.

— Я пока не хочу умирать, — сознался юный граф.

— Это похвально, но в чем еще вопрос?

— Как по-вашему, что нам уготовано после смерти?

Епископ молчал еще дольше, глядя мимо графа, перед собой, затем соединил пальцы рук жестом столь клерикальным, что удивительно было — до какой степени выучка въелась в плоть и кровь. Он далеко не был уверен, что поступает правильно, более того, эти слова могли стоить ему карьеры, если не жизни, и все-таки он отвечал племяннику именно то, что думал:

— В рай я не верю — для нас, ада нет…

Тот, и правда, смотрел на него во все глаза. Но был не столько напуган, сколько глубоко удивлен:

— Но почему, дядя? Я имею в виду — рай…

— В этом есть что-то от сделки, граф. Ни один приграничник, будь он Хепберн или кто еще, не подходит к границе вечности, не будучи запятнан десятками убийств, изнасилований, грабежей, то есть — нарушившим большую часть заповедей. Отчего же должен я верить, что простое признание собственных злодеяний снимет неизбежную кару воздаяния? Что от того, что я только назову их вслух, свои грехи, мне будет дарована жизнь вечная, вечное блаженство? Или мне удастся купить ее фунтовыми свечами, пожертвованиями в монастыри или даже предсмертным постригом в монахи, как иногда поступают миряне? Бог слишком велик, чтобы размениваться на мелкое. Нет, рай — не для Хепбернов… или не для меня. Что же касается ада… я жил в аду до тех пор, пока не умер мой отец, — Брихин первый и единственный раз при Патрике назвал так покойного первого Босуэлла, — мне ли страшиться преисподней? Ад — то, что человек создает себе на земле, и все мы последовательно прикладываем к этому руку. Я не жду ничего, и не боюсь смерти, а смерть ранняя даже и предпочтительней.Кто умирает молодым, засветло возвращается домой. Он не испытывает старческой немощи и болезней увядания, он благословен, как низшие твари земные — кончиной внезапной, короткой и быстрой… если повезет, конечно. Были дни, когда именно о ранней смерти молил я Господа — всякий день, отходя ко сну. И всякое утро, просыпаясь живым, горько корил я его за то, что не внемлет мне…

— Отчего же, ваше преподобие?

Епископ долго смотрел на него, словно искал в чертах сходства с кем-то, давно ушедшим, а после сказал:

— Юность — время сильных страстей, но также и время сильных горестей. Я очень любил вашего отца, граф, но порой думаю, что Адаму был сужден самый счастливый жребий из всех нас, сыновей первого Босуэлла. Душа его засветло вернулась домой, и я за нее не тревожусь.

Холодок по коже пробрал Патрика, как если бы услыхал он слова пророчества, которое сбудется непременно.

— Быть может, для него одного я поверил бы в рай, если б мог… вы же, граф, живите долго и любите жизнь, как сумеете, но не надейтесь продлить себя после смерти, думаю, вас ждет разочарование… там нет ничего. Пустота. Даже древние греки с их тенями на берегу Стикса показались бы утешительны, но, боюсь, все же это не так…

— А как же Иисус? Он ведь, смертью смерть поправ, даровал нам жизнь вечную.

— Иисус, я полагаю, в большой степени — метафора… — в этот момент епископ Брихин, взглянув в побледневшее лицо юного племянника, наконец осознал, что говорит лишнее. — Ну, будет, ваша милость. Теология — определенно не ваш конек.

Вся эта сцена воочию встала сейчас перед внутренним взором железного Джона. А теперь граф Босуэлл, лэрд Лиддесдейл, уже восемнадцатилетний, отнюдь не тот непорочный агнец, уже убийца, рейдер и вождь рейдеров, король холмов, спрашивал его вновь о том же самом и ждал прямого ответа.

Джон Брихин не отвел глаз.

— Из сострадания? — переспросил он, внимательно следя за племянником. — Бог с тобой, откуда, ты думаешь, взялось бы во мне сострадание? И я никогда не лгал тебе, Патрик.

Но тот с упорством безумия отверг эту попытку примирения:

— Это не ответ.

— Какой же ответ ты хочешь от меня услыхать?

— Правду.

Брихин помолчал:

— Я не знаю правды. Покуда я еще жив. Никто не знает правды. Никто никогда не узнает правды, ибо оттуда возврата нет.

— Значит, все лгут… и книги — тоже лгут. И никто никогда не узнает… — Патрик Хепберн закрыл лицо руками, раскачиваясь на месте, — какая ложь… и какой невыносимый ужас!

— Чего же ты боишься?

— Исчезнуть, — синие глаза потемнели, расширились, утратили ясность и блеск. — Пропасть совсем, понимаете? Я не боюсь даже… этого вашего… ада, как одной мысли, что, когда померкнет сознание, меня вовсе не станет… не станет нигде… меня!

Он диковато взглянул на дядю:

— Я терплю боль. Не то, чтобы всегда — но я могу с ней справиться. Если там… просто пытка, одна долгая, невозможная пытка, то это даже ничего. Боль не даст мне забыть себя. Я не прошу рая — вы правы, мне там уже не место, но пусть хотя бы не пустота. Не тишина. Не забвение. Иисусе Святый, только не это!

Патрик перестал метаться на постели, выкрикивая обрывки фраз, еще раз посмотрел на Джона невидящими глазами и медленно опустился перед ним на колени, вытягивая из-за пазухи шнур нательного креста:

— Пожалуйста… я хочу — быть. Я хочу помнить. Разве это можно — потом просто вот так… исчезнуть⁈

Ясно было, что третьего графа Босуэлла надо вынимать из-за решетки любой ценой, ибо высока вероятность того, что он потеряет рассудок, если еще вменяем теперь. И с этой мыслью даже к несгибаемому цинику-епископу пришла острая дрожь по спине. Джон Хепберн не был сентиментален, и даже чувствительность убивал в себе долгие годы особым образом, но племянник стал ему дорог, а кроме того, невозможно было бы видеть его, молодого, сильного, красивого — но сломленного, во тьме безумия… это, с точки зрения Брихина, стало бы уж форменным оскорблением замысла Творца, каким бы там он ни был.

Железный Джон опустил руку на голову Патрика, губы его шевелились почти беззвучно, суровое лицо епископа было обращено к вечному небу, там, высоко, над сводами башни, выше каменного склепа темницы, глаза полузакрыты. Брихин молился с той горячностью, которая свойственна сердцам даже охладелым в минуты крайней тревоги, глубокого отчаяния. Он мог бы поклясться, что ощутил влагу на своей ладони, на лице Белокурого, но не взглянул вниз, пощадил молодого графа.

То была вторая молитва Джона Хепберна Брихина с просьбой за Патрика Хепберна Босуэлла. В третий раз он, и правда, станет читать по нем отходную — уже над мертвым, четверть века спустя.

— Ваш племянник может получить помилование, милорд Брихин… не говорю — получит, но…

Во имя пяти ран Христовых, он слышал эти слова столько раз, что ими можно было бы вымостить Королевскую милю от скалы до Сент-Джайлса! Но выслушал вновь ту же ложь с самым прочувствованным выражением лица. Джеймс Стюарт откинулся на спинку кресла, пальцы его уцепились за подлокотники так, что побелели ногти.