Штандарт с гербом графа приспустили над Южной башней в знак скорби.

О чем поется в песне, мелодия которой, отрываясь с чантеров, теперь вновь летела со стен Хермитейджа в окрестные долы и леса, туда, где за краем неба начиналась зима, леденела смерть? То была старая песня, ее сложили, когда на Флоддене тридцать лет назад полегли и тогдашний король, и знать, молодые, полные сил, и старики, грозные опытом, все, кто мог держать меч, стоять за свободу Шотландии… то была песня, которой, словно актом молитвы, провожал Белокурый Джона Хепберна Бинстона в ночь погребения.

Если Он тебя спросит, что ты Ему ответишь?

Цветы леса, Господи, цветы леса.

Чем ты прикроешь волос своих проседь,

Своих поределых? — цветами леса.

Они росли там, в долине,

Они цвели, погибали,

Кто их семена согреет,

Кто засеет поля?

Поля засевали мясом

Мальчики после жатвы,

Всходили на поле вдовы,

Матери без детей.

И только безумная пела,

Склоняясь над лужами крови —

Мол, лепестки облетают,

Надобно ли жалеть?

Если ты Его спросишь, что Он тебе ответит? —

Цветы леса…

Вернее всех выразил обуревающие рейдеров чувства Йан МакГиллан. К вечеру, прислуживая Патрику за ужином, укладывая графу салфетку через плечо и поднося воду для омовения рук, он решился заговорить:

— Король умер, ваша милость…

Патрик лишь повел бровью, взглянул вопросительно, но ничего не пояснил, и МакГиллан продолжил:

— А что с нами будет теперь, лэрд? Что же дальше, война или сассенахи придут? Нам-то здесь — сам черт не брат, но прочие-то, лотианские, положим…

— Что будет? — граф пожал плечами, отворачивая вышитые манжеты сорочки, опуская в воду кончики пальцев. — Скорей всего, Арран станет регентом, хотя, возможно, они сделают регентшей и вдову — правила ведь какое-то время старая Маргарита. Возможно, они коронуют девчонку… Все повторяется, Йан. У нас опять младенец на троне.

Он вытер руки, влажно блеснул рубин в фамильном перстне.

— Да, но… женщина⁈ — возразил МакГиллан с оттенком отвращения.

— А куда деваться? Обидно, конечно. Джеймс был паршивым королем, упокой Господи его душу, нопоследние десять лет соблюдалась хоть видимость порядка… Но теперь начнется.

— А мы?

— Станем жить, как жили, Йан. Короли приходят и уходят, но разве для нас, в Лиддесдейле, это меняет что-нибудь?

— Вы вернетесь ко двору?

— Не сразу. Акта об измене никто не отменял. Сперва посмотрю, куда дело клонится.

— Не может же быть, — продолжил Йан, запинаясь, — чтобы опалы не сняли. Королева, помнится, жаловала вас, ваша милость…

— Это зависит от того, кого она жаловала в последние года два, да кто при ней сейчас. Хотя сейчас, полагаю, Марии де Гиз ни до Хепберна, ни до кого другого дела нет.

Но гулким эхом отдались в голове его эти простые слова: «Вы вернетесь ко двору? Королева вас жаловала…»

Жаловала, это верно. Еще верней сказать — безумно желала. И сейчас, запертая в Линлитгоу грядущей смутой, еще не оправившаяся от родов, в тревоге за новорожденную дочь, в смятении, в чужой до сих пор для нее стране, без верных людей, без друзей — ибо добрая их половина в плену после Солуэя, а смерть Джеймса откроет дорогу обратно таким же, как сам он, изгнанникам, которым нет нужды питать приязнь к семени Стюартов — это не просто желавшая его женщина… не просто женщина, давно ему желанная. Она, Мария де Гиз, принцесса Лотарингского дома — его, Босуэлла, праведная, предрешенная, законная добыча. Надо только лишь выгадать момент, как вернее добить ее… и Патрик внезапно поморщился от стеснения в чреслах. Фамильная нестерпимая ярость Хепбернов, бешенство крови имели один замес — неважно, на плоть ли, на смерть, но могли утоляться разными способами. Убивать необязательно. Босуэлл кликнул Дженни и велел принести вина. Нетерпеливо, без единой ласки опрокинув девчонку на резной стол, жестоко и неумолимо граф овладевал ею снова и снова, пока не прошли по их телам последние содрогания, не замерли в воздухе короткий стон Белокурого, всхлипывания девушки… ее лицо в блаженном забытье, нежная грудь, освобожденная от шнуровки платья, смятая, трепещущая под ладонью Хепберна, рубин, вспыхивающий в перстне, бесстыдно раскрытые молочно-белые бедра… Дженни одернула юбки, благодарно поцеловала руку Босуэлла, выскользнула из комнаты.

Патрик перевел дух, отпил вина и с нежностью подумал о служанке, позволившей ему усмирить очередной приступ гнева. Теперь можно было и поразмыслить. Как верно он тянул время, выжидая очередной гримасы фортуны… как скоро эта сволочная баба, судьба, сама убирает препоны с его пути! Его не беспокоило, что за дни промедления кто-либо иной посягнет на раненное сердце королевы — кто бы ни посягнул, он разорвет сопернику горло. Нет, теперь он тем паче может не торопиться — пусть-ка иные сыграют пролог мистерии, которая выведет его на подмостки именно в тот час, когда француженка готова будет кинуться в петлю — или на шею дьяволу. На его гордую выю — призового самца из семьи, двести лет поставлявшей опору безутешным стюартовским вдовам… Он мог только один раз вернуться к ней из изгнания, и потому намеревался обставить свое возвращение наиболее зрелищным образом. Неподражаемая, с ее тонким чувством прекрасного, его бы одобрила… как там она сказала, эта рыжая дьяволица, продаваться, не отдаваясь никому из покупателей целиком? Белокурый улыбнулся воспоминаниям. Он возьмет королеву — а дальше? А дальше он пообещает Генриху Тюдору… что? Он отошлет Его жирному величеству такое письмо, что слюни у короля повиснут ниже брылей. Не будь он Белокурый, если Генрих не заплатит ему вдвое и втрое против того, что уже вложил в руку Босуэлла. А дальше… дальше он станет исполнять свои обещания, но именно так, как завещал флорентиец, то есть, согласно их целесообразности. И снова лицо покойного кузена представилось ему — король, не успевший стать воистину могучим, мстительный меланхолик, чувствительный развратник, жестокий чудак, перед смертью предрекший гибель своей династии, если верить тому, что рассказывали в Фолкленде. It came wi a lass, it’ll gang wi a lass!

Он пережил уже свой шквал разочарования и злости от того, что Джейми позорно и бессмысленно подох, от того, что королю уже никогда не хрипеть на лезвии ножа любимого кузена. Он согласился с тем, что ему уже не осквернить супружеское ложе короля — при жизни последнего, увы. Он смирился с тем, что Стюарт бежал от него в преисподнюю, скрылся на берегу Ахеронта, в утлом челне спешно переправясь туда, откуда возврата нет, куда не достигнет любая память, любая месть… но, не будь он — Хепберн, Белокурый должен отомстить даже посмертно. Поиметь его вдову. Продать его дочь. Вот это было бы достойным расчетом с кузеном Джейми, да кровоточат вечно сердечные раны короля в Холирудском склепе! И это будет расчет окончательный и бесповоротный. В многолетнем соперничестве именно он, Патрик, возьмет верх, нанесет последний, смертоносный удар. Йан МакГиллан, показавшийся на пороге комнаты сей момент и увидавший лицо Белокурого, остановился, как вкопанный — прекраснее и страшнее усмешки у лэрда он в своей жизни не видывал.

Распорядок дня установился тягучий, зимний, простой. По снегу, по зиме торопиться и спешить уже некуда. Босуэлл вел себя очень тихо, выжидая вестей о похоронах короля и о назначении регента. За поздним завтраком крупнотканое полотно, натянутое по столу в зале, сбрызнутое водой, чтобы сгладить складки, прокалывал луч низкого холодного солнца, спотыкаясь о потемневшее от времени дерево, о старое серебро солонки. Оголодав по рубке и по временам в седле, Босуэлл ежедневно выезжал верхом либо упражнялся с кем-либо из своры на мечах, ни в малом не давая себе поблажки. Караульня Лиддела жила наготове. Соседи приняли к сведению, что Белокурый снова дома, а для остальных объезжала холмы, настороже, приграничная графская вольница. Мало ли кому взбредет в голову навестить Лиддесдейл. Ночные караулы на стенах пересвистывались, окликали друг друга во мраке, в зимней пурге.