Серым декабрьским днем, незадолго до Рождества, в подвале Эдинбургского замка, в камере тюрьмы, Патрик Хепберн, третий граф Босуэлл, сидел на постели, завернувшись в потертый и засаленный плащ, скорчившись и обхватив колени руками для тепла — хотя в очаге тлел кусок торфа — покашливая и морщась от дыма, он неотрывно смотрел на высокий и узкий проем окна. Взгляд был его направлен в одну точку, он исхудал, был бледен и выглядел очень утомленным.

Серым декабрьским днем, незадолго до Рождества, затерявшись в толпе среди возчиков, конюхов, торговцев сеном, на площади Грассмаркета, неподалеку от королевских виселиц, на которых еще раскачивались в петле останки воров, стоял Роберт Леди Эллиот, один из самых искомых сейчас налетчиков Юго-востока, и, задрав голову, неотрывно смотрел вверх, на скалу, на грозные стены Эдинбургского замка.

Он был один.

Шел липкий снег.

Пухлые хлопья падали на запрокинутое лицо Робби, он вытянул язык и убрал несколько снежинок с края губ, пробуя на вкус. Во взгляде его была горячая ненависть, решимость и отрешенность.

Он ждал тюремного капеллана — сказали, что епископу Брихину запрещено бывать на скале, но, когда со скрежетом отворилась дверь, граф с изумлением увидал на пороге знакомую медвежью фигуру своего дяди и наследника. За спиной Болтона маячил Йан МакГиллан, часто смаргивая, чтоб никто не мог обвинить его в том, что он прослезился. Горячая еда, пряное вино, которое тут же ударило в голову, новый теплый плащ.

— Чему обязан? — пробормотал Босуэлл, не вполне веря своим глазам и телесным ощущениям. Первая мысль его была о том, что королю, наконец-то, явился ангел Господень и прояснил ум, но Босуэлл ошибался.

— Роберт за решеткой, — коротко пояснил дядя.

Белокурый был измотан духовно и телесно, но, когда заговорил, прозвучал прежний, резкий, холодный и угрожающий голос:

— Ты взял его⁈

— Нет. Гораздо хуже… — Патрик так и не понял, почему Болтон считал это «хуже», — он сдался сам. Он пришел ко мне, один, безоружный, принес те пятьдесят фунтов, что брал для покойника Уилли, и взял слово, что я не стану преследовать его подельников. Вчера я передал его в руки людей короля. Брихин хлопочет о твоем помиловании…

Патрик, как бы не вполне расслышав, переспросил:

— Роб Эллиот сдался властям⁈ Почему? Зачем?

Он уже почти смирился, что придется пойти на плаху из-за неуловимости своего капитана, и вот Роберт снова устроил каверзу, которой от него не мог ждать никто. Вновь явился в последний час, отводя угрозу. Но в Рэби они ускользнули вдвоем, а теперь один из них неминуемо примет смерть.

Болтон пожал плечами:

— Сказал, лэрд помнит, почему я пришел в капитаны. И всё.

Еще бы не помнить. Робби тогда на особый лад объяснился ему в любви. И сейчас вот отдал ему эту любовь так, как смог — обменяв свою жизнь на свободу Белокурого.

— Это он о чем? — чуть помедлив, спросил Болтон.

Белокурый молчал.

— У вас с ним было, что ли?

— Если ты имеешь в виду неприкосновенность моей задницы, то нет, его там не было, — процедил Патрик сквозь зубы. — И меня у него — тоже. Но он меня хотел, и я знал это. Есть еще вопросы, дядя?

Он не мог бы сказать, что именно сейчас доводило его до полного бешенства, условная ли деликатность Болтона или смертельная глупость Эллиота, которого король никогда бы не прижал к стенке, кабы Робби не сдался сам. Несмотря на то, что пленение Роба сулило ему свободу, он воспринимал это, как личное поражение.

Болтон отвечал неопределенным фырканьем, потом сказал как бы самому себе, вполголоса:

— Ну да… да, тогда это многое объясняет. Что ж я сразу не сообразил-то…

— Дядя Болтон, пошел к черту, — устало попросил Белокурый.

В желудке было тепло от еды и вина, он завернулся в плащ, привычно привалясь к стене… кладка отдавала в спину застарелой сыростью. Он не мог не думать о том, что вскоре окажется в седле, в холмах Приграничья. Ему было нечего ждать теперь, кроме казни Роберта — уже не своей. И эти два соображения в клочья рвали сознание. Он снова попробовал молиться, но то были пустые слова. Казалось, Белокурый расчелся с Леди Эллиот еще тогда, в Джедбурге, вернув долг, но Роб снова сделал его должником, и теперь уж — до конца жизни. Роб не был его вассалом, не обязан был жертвовать собой, и вообще, сколько он слыхал сплетен о нем — ни капли не был склонен к сентиментальности. За тот год, что младший Эллиот провел в бегах, из его сердца должны были окончательно вытравиться все человечьи чувства. Тем невероятнее то, что он сделал теперь. У приграничных рейдеров вообще не в ходу подобное поведение, самопожертвование — слово из рыцарского кодекса благородных… и понятно, что рано или поздно лихорадочная погоня отборных королевских гончих за Эллиотом закончилась бы так, как закончилась сейчас. Разница в два-три месяца, не больше. Но то, что он сам решил завершить ее теперь и именно таким жестом — никак не укладывалось в голове Патрика Хепберна. Никто из тех, кого он знал по Границе, не был способен на поступок столь самоубийственный и щедрый — никто, кроме Роберта Эллиота. Ведь и тогда, когда пришел к нему в Рэби, это было больше, чем преданность капитана. Рука сама собой нырнула под рубаху, вот, под пальцами, с правой стороны на груди небольшой, еле ощутимый шрам… «на память, лэрд, когда меня не станет…», Белокурый поморщился от воспоминаний. Вытянул распятие из-за ворота, поцеловал крест, лобзание сопроводил короткой клятвой. Очень тяжелой клятвой — взыскать за все, не забыть ничего, никогда ничего не простить. Ты определенно казнишь не того, Джеймс, пятый Стюарт…

Дни опять стали большими-большими, как в детстве, Брихин не появлялся, последние новости доносил до него Патрик Болтон, задержавшийся в Эдинбурге с тем, чтобы забрать с собой главу семьи — после освобождения. Передал свежее письмо матери — все та же нежная ласка, «мой дорогой сын», как видно, дяде Джону все же удалось оградить ее от слухов о судьбе Белокурого, сладкая ласка ребенку, которым он уже не был — теперь Патрик Хепберн понимал это особенно отчетливо. Кастелян Хермитейджа говорил больше о делах денежных и рейдерских, о том, что хранителем Долины сейчас опять поставлен Вне-Закона, о том, что Кессфордские Керры перегрызлись с Фернихёрстами, и на этой почве сэр Эндрю ищет сближения с недавно овдовевшим хозяином Бранксхольма… близкую судьбу Роберта Эллиота он в беседе обходил стороной, пока Патрик не спросил сам, и получил в ответ вовсе неожиданное:

— Роб отказался от исповеди…

— Ну, он совсем с ума сошел, — не поверил Белокурый. — Это как же… без покаяния⁈

Патрик был не особенно религиозен, но по молодости мысль обречь душу на вечные муки еще смущала его сознание. Последний год, в который он молился больше, чем за всю жизнь, сделал его куда более внимательным к деталям.

— Отчего же, перед пенькой еще поднесут распятие. Сам подумай, — вздохнул Болтон, — ну в чем ему каяться? Точнее, не так. Это священник отказал ему в исповеди.

— Не может быть!

— С Эллиотом все может быть… ты тюремного преподобного видел? Молодой такой, свеженький паренек. Ну, как он к Робу приступил насчет покаяния, тот и предложил ему… хм… в общем, накоротке исповедовать через известное место, заодно, мол, потом вдвоем и покаемся.

По лицу Белокурого, несмотря на мрачность всей ситуации, поползла ухмылка. Это похоже на Леди Эллиот. Дерзость Робби он любил в нем больше всего:

— А он?

— А как, по-твоему, он мог согласиться, что ли? Он вылетел из камеры, как камень из пращи, в полном ужасе, сопровождаемый хохотом Эллиота. Робби ржал так, что тюремщики пришли проверять, не трёхнулся ли он окончательно… их он тоже послал. Ну, его избили, отлеживается.

— Ты говорил с ним?

— Нет. Он никого не хочет видеть. И от своих тоже отказался.

— Узнай, можно ли нам встретиться…

Но приговоренного к повешению Роберта Эллиота через два дня повезли на Грассмаркет. Дабы сломить дух упрямца Босуэлла и показать, чего стоит его умозрительная власть в Приграничье, король повелел, чтобы Белокурый присутствовал на казни своего капитана. Патрика Хепберна извлекли из камеры, заковали в кандалы, погрузили на повозку и отправили вниз, в город.