— Не смотри на меня так, мальчик, я не похож на твоего отца…

Но, когда он вернулся уже к своему началу, тьма почему-то расступилась, над головой в черной стеклянной воде появилась промоина, пятно мутного света, и он стал выплывать, выплывать, туда, к поверхности, рывком, из последних сил…

— Лучше бы взяла деньгами, право слово…

Это имело полный вид горячечного бреда. Когда он вернулся и открыл глаза, окружающая тьма некоторое время вокруг него казалась неодушевленной, потом возвратилось зрение, и вокруг заплясали красноватые пятна огня, потом…

— Что? — склонившееся лицо Пьетро, в свечном свете облитое фантастическими тенями, встревоженное, с всклокоченной бородой, глаза, полные тревоги, непонимания. — Что вы сказали, друг мой?

— Лучше бы взяла деньгами, эта ваша сучка, художница чувств… травить-то зачем⁈

Писатель, просидевший возле его ложа неотлучно почти трое суток, ухаживавший за ним, как сиделка, с неослабным вниманием, в тоске ожидающий неизбежных признаков агонии, понял, расхохотался, сгреб больного с постели, крепко обнял того, слабого на пустой желудок и от потери крови:

— Ах, черти б вас взяли совсем… шотландское чудовище! Вы пришли в себя! Вы смеетесь — вы живы, это уж верный признак!

Хепберн отпихнул его, падая на подушки в полном изнеможении, влажный от пробившего его пота:

— Сами подите к черту, Пьетро, я буду в аду не раньше вас… а это еще кто?

Вопрос адресовался к сидящему с другой стороны постели высокому сухому старику в маленькой круглой шапочке на седой голове, в длинном бесформенном одеянии. От него на лигу веяло волшбой, востоком, тьмой, неизвестностью и, будь граф чуть более богобоязнен, сказал бы — и сатаной. На вопрос старик поклонился и отвечал не по возрасту ясным и чистым голосом:

— Моисей Бен Дауд, слуга вашей милости.

— Араб? — мутно спросил Босуэлл.

Старик покачал головой.

— Жид! — уточнил граф, и старик кивнул.

Повисла пауза, которую Пьетро, бросив взор на лицо Патрика, поспешил заполнить торопливым:

— Но он человек весьма почтенный, ученый и знающий, долго жил в Тунисе и Алжире и многое ведает в науке ядов…

— Да пусть хоть сам дьявол, если ему удастся поднять меня на ноги! — отрезал Босуэлл.

Тонкая усмешка скользнула по узким губам старика, и только в ней показались его действительные лета, долгие, как три возраста нынешнего графа.

— Благодарю за доверие, ваша милость, — молвил он, — но большую часть моей работы вы уже сделали сами. Вы и предки ваши, снабдившие вас могучим здоровьем. Отвар мальвы, отвар льняного семени окажут обволакивающее действие на поврежденные ядом оболочки органов. Кровопускание было полностью бессмысленным и только обессилило вас вдобавок к удару отравы, никогда не прибегайте к нему впредь… Истолките древесный уголь, лучше лиственных пород, и принимайте его в порошке пять дней. Затем инжир, разваренный в козьем молоке. Питать себя следует супами с большим количеством животных жиров.

Белокурый вытер рукавом сорочки пот с лица, по поводу предложенного высказался с отвращением:

— Дрянь редкая, должно быть. Ну, и когда пройдет эта слабость?

— О, как молодость тороплива, ваша милость… ведь вам повезло, что вы вообще остались в живых. Это не кантарелла и даже не сицилийская вода, иначе сегодня по вам уже служили бы поминальную службу. Вы родились в рубашке, господин граф, хвала Творцу Всемогущему — вы не допили бокал. Вы выжили, но станете с возрастом уязвимы для иных хворей, ибо такое зло не проходит бесследно для тонких органов человеческого чрева. А тот, кто поднесет вам вторую дозу этого зелья, может и вовсе отослать вашу бессмертную душу из сей скорбной юдоли.

Босуэлл кивнул, помолчал, бегло улыбнулся:

— Хвала Творцу Всемогущему, в наших краях куда более принят добрый удар даги, нежели отрава, а в ваших — я не собираюсь надолго задерживаться… Хэмиш! — МакГиллан возник, словно из-под земли. — Отправь Молота в Каннареджо, пусть найдет денег честно заплатить этому человеку…

— Не стоит беспокойства, ваша милость, — молвил Бен Дауд, останавливая жестом МакГиллана, и по устам старика вновь прошла та же вечная улыбка бессмертного, — я сберегу ноги вашего слуги и деньги своей семьи… ибо вас ссужает ими мой троюродный племянник Авраам. Мне щедро заплачено за все, что я сделал уже, и что сделаю впредь.

Левая бровь Белокурого дернулась вверх.

— И кем же? — осведомился граф, хотя и догадывался об ответе.

— Монной Фаустиной Фриули. Она велела передать вам пожелания здравия духовного и телесного, и творит молитвы о вашем выздоровлении… и, да будет позволено мне сказать, ведь я слыхал ваши самые первые слова… если бы она взялась за дело сама — уверяю вас, ваша милость, никто и никогда не догадался бы о причинах вашей кончины.

Он выздоравливал медленнее и дольше, чем предполагал, и куда быстрей, чем ожидал от него навещавший его еврейский лекарь. Пьетро предложил остаться, и Патрик не стал отказываться, хотя взбалмошный быт Аретино порой и подогревал в нем желчь. Приходя в себя, он всегда нуждался в собеседнике, и тут Пьетро был куда лучше его немногословных рейдеров.

— Кому, вы думаете, следует загнать дагу в брюхо? — первое, что спросил он о произошедшем, поднявшись с постели, но продолжая обременять собой гостеприимство писателя.

— А кто его знает, — честно отвечал тосканец. — Ведь есть же у вас враги, друг мой, кто был бы рад вашей гибели?

Враги эти отсюда, из сердца венецианской лагуны, казались пустым воспоминанием, вроде минувшего больного бреда.

— Есть… но едва ли они выбрали бы такой способ сквитаться.

— А ведь есть и те, кто безумно влюблен в монну Фриули…

Патрик Хепберн задумчиво смотрел на собеседника и темный, неприятный огонек загорался в его глазах:

— Неужели высокородный братец распутной монахини? Старик-француз совсем не подходит на эту роль.

— Нет, — отвечал Пьетро. — Как по мне, так это милейший Роберто, ваш добрый приятель.

— Перуцци? Он? С чего вы взяли?

— Он — флорентиец, — произнес Пьетро так, словно это все объясняло. — Порода известная… но вы сами виноваты, мой друг, не меньше, чем я, направивший вас туда — она же предупреждала?

— Ну, — Белокурый поморщился, — сам я не стал бы убивать ради благосклонности содержанки, а потому, каюсь, не принял ее слова всерьез.

— Не ради благосклонности, — поправил Пьетро, — а из ревности… Бог мой, это же проще простого, вы и сами наверняка не раз желали смерти сопернику в нежной страсти, если и не приводили желание к исполнению, разве нет?

Босуэлл стоял, опираясь на каминную доску — все в тех же тряпках, как ввалился к Аретино больным, только выстиранных и вычищенных слугами. Могучий торс, крепкая, смуглая от южного солнца выя, на которой поблескивает цепочка шейного крестика, до платины выгоревшая грива забрана шнурком в хвост на затылке, брови чуть сведены к переносице, сощуренные синие глаза… белая нательная сорочка, расшитая черным шелком, подхваченный ремнем на бедрах «гордон хантли». Он был бледней обычного после двух недель в постели, но снова живой, теплый, настоящий, настолько подлинный, насколько это возможно при такой красоте — тосканец в очередной раз поразился совершенству Господнего творения, любуясь им.

Граф задумчиво глядел на собеседника:

— Нет, Пьетро… во-первых, не припомню соперников, которых стоило бы настолько опасаться. Во-вторых… не припомню себя, как вы выразились, в нежной страсти.

Писатель присвистнул в знак недоверия, усмехнулся:

— Сколько вам лет, caro mio?

— Двадцать девять.

— И вы хотите уверить меня, что никогда не испытывали любви? — хмыкнул тосканец. — Ведь вы же были юны, вас волновали прекрасные девушки… была ли среди них особенная, чувствительно затронувшая ваше суровое северное сердце?

— Право, не знаю, — Патрику было странно говорить о любви с мужчиной, но итальянцы — такие ребята, что у них в привычках вообще заведено много странного.