Управитель королевских конюшен Роберт Джибб кликнул грумов и графу тотчас подвели коня. Белокурый молвил вестнику вниз уже с седла:

— Дождешься меня, вечером поговорим… — и протянул руку. — Пакет!

Тот подал Босуэллу письмо, и граф хладнокровно сунул его себе за пояс — под взглядом ничего не подозревающего короля, в паре с Сомервиллом изощрявшегося насчет дождем сыплющихся на Дивного графа любовных посланий… не было нужды и вскрывать — он уже знал, что там.

'Мой дорогой северный друг!

За те несколько лет, что продолжается наше знакомство, Его величество потратил изрядное количество денег на удовлетворение ваших все возрастающих нужд, однако, до сей поры, к его печали, вы не оправдали возложенных надежд. Допуская, что только воля Божья препятствовала вам в исполнении самых заветных желаний Его величества, хочу все же знать — можем ли мы рассчитывать на вашу благожелательность впредь?

Остающийся к вашим услугам,

Эдуард Сеймур,

граф Хартфорд'.

Письмо догорало в камине, Босуэлл говорил гонцу Греев, глядя в огонь, сухо и коротко:

— Впредь никогда не подходить ко мне среди бела дня, на виду у других людей. В следующий раз найдешь Хэмиша МакГиллана, все скажешь ему, он передаст мне. Вот, держи, — он кинул парню кошелек. — Господину своему в ответ отвезешь на словах только одно…

— Что именно, милорд? — почтительно осведомился Грей. Он успел уже перехватить кусок овсяной лепешки, ломоть говядины, пинту эля, и выглядел отнюдь не таким замученным.

— Да, — отвечал Белокурый, по-прежнему не отрываясь взором от искр в камине. — А теперь проваливай, чем скорей, тем лучше… да не туда, дурень! Зачем, по-твоему, в этом каменном амбаре окна?

Гонец перепрыгнул широкий подоконник — прямо в парк, растворился в остром холоде осенней ночи. На Босуэлла пахнуло сыростью и тонким запахом гниения первой палой листвы. В передних покоях, за дверью комнат, выделенных королем любимому кузену, уже раздавались шаги, стук алебард, опущенных древком на пол, лязг, какой производит железо кирасы под рукой латника… Белокурый так и не пошевелился в кресле, вальяжно вытянув ноги к огню, когда комнату заполнили собой восемь швейцарских гвардейцев короля.

Не ушел следом за Греем он только потому, что понимал — не успеет. Побег был бы равносилен признанию вины, а ему доставляло острое возбуждение всех чувств предвкушение того, как он станет доказывать свою невиновность. Быть выбитым из седла — это не для Босуэлла, а вот изворотливо и бесстыдно лгать в лицо королю… который также расположился у камина с кубком нагретого вина, вряд ли уже успевший посетить сегодня Ее величество. А чем еще занять промозглый вечер, как не разговором по душам?

Джеймс улыбался:

— Гонца куда дел?

Минул срок золотого медового месяца, и утешение, уверенность в себе, которые он ночь за ночью находил в постели молодой здоровой женщины, миновали с ним вместе, и вот он, подлинный Джеймс Стюарт во всей красе, нервный, подозрительный, в меру извращенный, с темным огоньком нездоровья в бледных голубых глазах.

Король ждал ответа.

Чтобыверней обмануть, нужно говорить правду:

— Восвояси отправил.

За спиной графа недвижимо стояли, как называл их Джеймс, бернские медведи — подаренные ему Франциском еще к первой свадьбе швейцарские ландскнехты. Очень неприятные ребята даже для рейдера, закаленного в приграничных сварах.

— Жаль, — отвечал король со скверной усмешкой, — мне было бы любопытно услыхать его английский акцент… где письмо?

Тотчас, раньше, чем Босуэлл успел ответить, двое швейцарцев заломили ему руки за спину, а третий принялся обшаривать поясной кошель. Патрик поморщился, но не дернулся, глядя прямо на Джеймса:

— Догорело, — отвечал он, — еще прежде, чем эти ваши ввалились, кузен Джейми.

— А ты осторожен! — похвалил король. — Кого из кинсменов отдашь на дыбу, кузен Патрик, чтоб поподробнее уяснить все дело?

— А зачем? — искренне удивился граф. Болело левое плечо, особенно отягощенное швейцарцем, но он не делал попыток освободиться. — Я сам расскажу.

Король помедлил, глядя на него пристально, но непроницаемо, после махнул рукой — и медвежья хватка ослабла. А Босуэлл смотрел туда, где на лавке, в паре футов всего, дотянись только — были брошены сорванные с его пояса бастард и дага… и с трудом заставил себя отвести взор.

— Уж не знаю, в самом ли деле ты считаешь меня за идиота или прикидываешься… — молвил король.

Белокурый, уловив перемену в тоне, одним молниеносным движением стряхнул еще висевшего на нем швейцарца, потер помятое плечо, пожаловался:

— Вы не доверяете мне, сир, это прискорбно!

— Тебе, пожалуй, доверишься, — пробормотал Джеймс. — Стой, где стоишь, черт белокурый, и говори!

Его каждый раз сбивала с толку запредельная, бессовестная уверенность в себе Босуэлла, вот и теперь он с неприятностью ощутил то же чувство, глядя в правдивые глаза графа.

— Письмо было от Хартфорда, он упрекал меня в бездействии, — мягко произнес Патрик.

Желваки прошли на скулах Джеймса Стюарта, более на кузена он не глядел:

— Каких же действий желал от тебя Эдуард Сеймур?

— Убить вас, сир… — еще мягче вымолвил Хепберн.

Повисла тишина, которой только сопение ландскнехтов и позвякивание их железа, когда те переступали с места на место, едва сообщали ей признаки жизни.

— И ты? — хрипло спросил Джеймс Стюарт.

— Я, понятное дело, согласился…

Король побледнел, глядя, как в огненную труху рассыпается полено в глубине камина. Кисти рук его, два белых, липких паука, впились в резных львов на подлокотниках кресла.

— … в очередной раз, — завершил фразу граф Босуэлл.

Он мог бы и не говорить этого, но нет слаще отрады, чем пройти по лезвию. Молчание между ними сейчас было глубже и темнее самой безлунной ночи. И оба думали разное.

— Удивительно, — сказал наконец король с той степенью безучастности, что обычно предшествовала у него приступу лютого гнева, — как ты всегда приходишь ко мне, уверенный в своей безопасности, Хепберн. Думаю, казнить тебя надобно уже в Эдинбурге, не здесь…

— Ничего удивительного, Ваше величество, — отвечал Босуэлл, не обратив внимания на угрозу. — Вы ведь обещали мне безопасность, любовь и защиту в оммаже… как сюзерен своему вассалу.

— Обещал? Но ты ведь раз за разом предаешь меня.

— В чем же мое предательство? На сей раз — в чем? А ведь вы всегда умели тонко распознавать мою невиновность, — не без грана сарказма произнес граф, затем тон его потеплел. — В том, что я открыт пред вами, подобно легко читаемой книге? Что я, как на духу, передаю вам мои мысли, мысли ваших врагов? Вы говорите, у меня змеиный язык… и я грешен, это верно, но не пред вами, кузен и король… я действительно не могу не лгать…

Он сделал паузу — король вскинул голову.

— … Генриху Тюдору.

Король впился лихорадочным взглядом, почти на грани безумия, в лицо Патрику Хепберну, тщетно ища, за что бы зацепиться в своих подозрениях — или в своей доверчивости. И не мог найти ничего в этих безупречных чертах.

— Это искушение, — улыбнулся граф, — выше моих сил.

И добил:

— Я ваш, сир, целиком и полностью, душой и телом…

Он улыбался своему государю, стоя в кольце бернских медведей, безоружный, на волос от плахи. Он был спокоен и прекрасен, словно архангел Гавриил — или падший ангел. Голос его, столь богатый цепляющими за душу обертонами, переливался словцо за словцом, словно живое серебро, разъедая сердце короля равно отвращением и неодолимым соблазном. А теперь еще это признание…

Джеймс вскочил на ноги, в два шага оказался возле кузена, ухватил того за крепкую шею, притягивая голову Патрика к себе — лоб в лоб, заглядывая глаза:

— Ты дьявол, Босуэлл… ты — в самом деле подлинный Люцифер, — и прибавил почти с отчаянием. — Почему я до сих пор верю тебе?

Долгий взгляд был ему ответом, и очень спокойно Босуэлл произнес: