Он не лукавил — все шансы были за то, что короля можно купить, но если Джеймсу попадет вожжа под мантию, и он вознамерится проучить бывшего друга за дерзкий язык… но пока есть надежда на благополучный исход, надобно торопиться.

— Джон, — молвила старая леди, не оборачиваясь, снова склоняя колени на молитву, — уходя, оставь вон там мою малую печать, будь любезен…

Из Хейлса, ознакомившись с содержимым сундуков леди-матери, неугомонный епископ двинулся в Хаддингтон, зашел в приходскую церковь, где с колокольни при первом же гулком звоне слетало неисчислимое множество голубей, теплый шорох их крыльев сообщал паперти что-то очень домашнее, местное. Настоятель Церкви Девы Марии, тоже Джон и тоже Хепберн, как полагается — выслушал своего тезку, затем проводил того в крипту, где Брихин со вниманием осмотрел надгробия предков — тех двоих, отца и сына, в частности, что выстояли при Оттербурне. Могильная плита младшего показалась ему и более пригодной, и более тяжелой. Служители церкви обменялись несколькими латинскими фразами, Брихин, щурясь, вышел из крипты на яркий свет майского полдня, взлетел в седло и был таков. В отличие от главы семьи, он-то знал, где именно искать деньги Патрика Болтона.

Нет, он не верил в государственную измену — он верил викарию Сент-Джайлса и собственным ушам. Вообще, не потяни дьявол Патрика за язык, молодой Хранитель Марки отделался бы штрафом за превышение власти — и это вполне бы устроило Джеймса Стюарта, однако теперь монарх был разъярен не на шутку. А это значит, пора собрать у себя деньги рода — прежде чем король, «наводя порядок» в Приграничье, запустит лапу в кладовые замков Босуэлла самостоятельно. Ведь он затем и взял двоих, Босуэлла и Болтона, графа и его наследника — это была угроза обезглавить род и, чтоб отвести ее, король захочет денег, много денег. Но Брихин не был намерен предоставлять Его величеству все, накопленное непосильным трудом, а потому мчался в Хермитейдж, обобрав тайники Хейлса, Хаддингтона, Крайтона, еще более стремительно и неотвратимо, чем когда-то — в Сент-Эндрюс. Лошади падали и умирали на обочине дороги, епископ, снова садясь в седло, был черен от пыли, и только светлые глаза убийцы сверкали на лице праведника. Он шел окольными путями, когда скорыми, когда извилистыми — в Карленриг, выше Хауика, он чудом обогнул королевскую армию в восемь тысяч душ, и потому не видал, как навстречу ему в Эдинбург уже везли плененных вождей главных рейдерских семей Приграничья.

Шотландия, Мидлотиан, Эдинбург, май 1529 — апрель 1530

День сменялся ночью, ночь перетекала в день. То, что снаружи, за стеной, бушевала пылкая весна, только еще усиливало плохое самочувствие Патрика Хепберна. Он старался уснуть побыстрей и проспать подольше, в ожидании, пока все это время наконец выйдет, и можно будет воспользоваться золотым умением Брихина выпутываться из любой ситуации. Но вестей от епископа все не было… и граф захандрил. Сперва его еще забавляли байки Болтона о днях минувших, затем он стал раздражителен и мрачен. Для него, выросшего в седле и мечом в руках, каждый час, который он был вынужден провести, слоняясь от стены к стене сырой камеры, казался нескончаемо долгим. Его даже не так удручало то, что их оставили без слуг, хотя Йан МакГиллан ежедневно с упорством горца приходил на скалу, чтобы попроситься за решетку — как это вот бездействие. Бездействие сменялось вспышками ярости, когда Босуэлл принимался выкрикивать проклятия небу, фортуне, адресно — королю, Скотту и Фернихёрсту, а после, исчерпав словарный запас шотландского и гэльского, заворачивался в плащ, ложась лицом в каменную кладку. И лежал так часами. Что он не сошел с ума от гнева в первый месяц заключения, то была поистине милость Господня.

А епископ Брихин вновь появился в Эдинбурге именно тогда, когда Патрик вовсе перестал его ждать — с искрой в горящем глазу, с насмешкой на устах, и подлинный черт во всем, кроме распятия на груди. Новые интриги и свары действовали на его преподобие живительнейшим образом, от бесстрастного аскетизма в лице Джона Хепберна и следа не осталось. Но вести, которые он им принес, были не столь уж радостны.

На жадный вопрос «когда?», который Патрик впоследствии задавал ему бесчисленное множество раз, он тогда впервые пожал плечами:

— Не знаю… Не вы одни такие счастливцы… взяты еще лорд Хоум и лорд Максвелл, Керр Фернихерст и Скотт Бранксхольм-Бокле, Полворт, Джонстон, Марк Кер…

— Максвелл и Хоум? — переспросил Белокурый. — Оба оставшихся Хранителя? Быть не может!

— Да это война! — сказал, помрачнев, Болтон.

— Это уничтожение, — согласился Брихин, — он прошелся по главам всех крупных фамилий, а пока вы тут кормите крыс, разоряет ваши земли и вешает капитанов. Искореняет воров…

— Кого⁈ — выражение лица Болтона было далеким от преданности государю. — Эти воры привели его на престол! А Бранксхольм, дурень, был раскатан Ангусом в лепешку еще в двадцать шестом именно потому, что кинулся на слезный призыв спасать этого мелкого мерзавца!

— Полегче! — Брихин поморщился. — Из тюрьмы есть дорога обратно, Патрик, а с плахи — нет… он согласен отпустить вас под залог. Всего лишь двадцать тысяч.

— Сколько-сколько? — недоверчиво переспросил брата Болтон. — Двад-цать ты-сяч фун-тов? — он так и сказал это, по частям, словно перекладывал с места на место кошели с монетами. — Он там что, совсем умом рехнулся?

— Нет, — возразил Брихин, — вменяем, как никогда. А сумма такова, чтобы вы оба тут гнили до конца дней своих, он не хочет выпускать нашего графа, ты-то просто попался под руку…

— Утешительно, — вздохнул Болтон. — Этак мы без штанов останемся, всем-то родом, хотя кто их там носит, те штаны…

Патрик Болтон вышел из тюрьмы через два месяца, почти сразу после внесенного залога. Белокурый — через два года.

Когда двадцать тысяч, собранные Джоном Хепберном по тайникам семьи, все-таки перекочевали в королевскую казну, когда епископ Брихин с нижайшей просьбой снова предстал перед Его величеством, король уже не был так зол, как прежде, это верно. Но купить можно было только государственный ум Джеймса Стюарта, не его сердце — а сердце короля разрывалось между страхом, ненавистью, страстью и местью. Он до сих пор — до июля — не предъявил кузену никакого обвинения, только оставил того в одиночном заключении. Его мутило от ужаса всякий раз, когда он вспоминал обращенные на него бешеные глаза убийцы, а именно таким он впервые тогда увидел своего Дивного графа… Патрик сильно изменился за минувший год, он стал опасен, очень опасен, и король покамест не понимал, что делать с этой открывшейся ему новой силой. Королева-мать приступала к нему с просьбами казнить наглеца, рассуждая, как впору графство Босуэлл было бы ее новому мужу… но Джеймс за год также слегка устал и от властолюбия и алчности своей матушки. Когда-то он дружил с Хепберном, да и потом, не так много при короле было людей, с кем Джеймсу было хотя бы не скучно. Стюарт не хотел сознаться себе, что тоскует по обаятельному кузену, по тому Дивному графу, с кем было так легко и живительно весело во времена Ангуса. И Хантли также надоедал ему мольбами за общего родственника, пока король не пригрозил и Хантли, за длинный-то язык… поэтому пусть-ка Белокурый сидит, до тех пор, пока он, Джеймс, не примет решения. Хепберны должны быть довольны, что он отдал им наследника, Болтона, и что не казнил главу семьи, как, скажем, Уильяма Кокберна Хендерленда или Адама Скотта, короля воров с Ярроу, чьи отрубленные головы пустым и тяжелым взглядом всматривались в горожан со стен СтарогоТолбута. Хоум и Керр уже покинули столицу, став много бедней, чем были, но они восполнят свои потери при первой новой луне над Чевиотами. В июле король самолично, во главе войск, отправился на границу, и стяг Стюартов поплыл в сторону Лиддесдейла, Аннандейла, западного побережья страны… он штурмом взял Лохвуд — гнездовище Джонстонов, и только малая часть из них сумела уйти невредимыми, он, под честное слово лорда Максвелла, данное, впрочем, из заключения, вызвал к себе Джона Гилноки Армстронга — но повесил все три десятка его людей, и его самого, там же, в церковном дворе, хотя обещал милость каждому, пришедшему с повинной. Но больше крови — циник Брихин был прав — король хотел денег, денег и власти, и был разъярен, когда его слуги, всего неделей опоздав к визиту епископа в Караульню Лиддела, сообщили ему, что все так называемые богатства рейдерского замка — не более, чем миф. Джон Хепберн отдал только то, что пожелал отдать — не больше и не меньше, за голову брата, за продолжающуюся пока жизнь племянника.