Король держал свое слово хотя бы в этом — шли первые дни января.

На Грассмаркете вокруг королевских виселиц уже собралась толпа, и две телеги прошли сквозь беснующуюся в предвкушении развлечения стаю — та, с приговоренным, и вторая, с мятежником — прошли сквозь поношения, непристойные вопли, позорные обвинения черни, сквозь град камней, дерьма, отбросов. Патрик не видел Роберта впереди, тот лежал в соломе на дне возка. Наверняка сторожа за эти дни покуражились над ним на славу: не граф, не кузен короля, не рыцарь, вообще никто, обреченный, уже почти мертвый. Шел к виселице Роберт скверно, честно сказать, почти не шел — тащили волоком, правая нога точно была перебита… для тех, кто помнил его танцующую, легкую походку, зрелище не из лучших. Нательная рубаха разорвана и кругом в крови, свежие и старые раны вперемежку на обнаженной груди, на шее, на голове, руки связаны, вместо левой кисти — месиво раздробленных костей, обернутых тряпкой. Но на эшафоте стоял прямо, хотя и бледнея от боли, длинные темные волосы, грязные и спутанные, заметал мелкий снег. Патрик не мог понять, отчего продрог до самого сердца, от этой картины полной, жестокой обреченности, или все-таки это январь… просто январь. И это несправедливо, Господи. Помимо того, что он первый раз видел казнь своего ближнего — прошедшего с ним огонь и воду, разменявшего по два раза смерть на жизнь и наоборот, мужчины, с кем он делил кров, хлеб, виски, дружескую привязанность, плащ в ночлеге, клинок в драке… не так должен был умереть лучший рейдер Эллиотов, Роберт, младший брат лэрда Парка — в бою, в седле, прошитый арбалетным болтом, в схватке, с клинком в руке, да хоть с распоротым от чужого ножа горлом, но не в джиге висельника. Тюремный священник, багровея от смущения, поднес ему распятие, почти ткнув в лицо, Роберт терпеливо приложился, потом улыбнулся, что-то сказал в сторону… преподобный в ужасе перекрестился и поспешно отступил. До сей поры Робби никак не выказывал внимания к присутствию на казни своего лэрда, ни словом, ни единым жестом. Безучастен, сосредоточен и спокоен, как перед броском на врага — так он уходил в смерть. Но когда ему на шею уже накинули петлю, вдруг нашел графа глазами и крикнул:

— Прощай, Белокурый! Не поминай лихом, будь счастлив!

— Прощай, Робби! — заорал Патрик в ответ, поднимаясь на повозке во весь рост. — Легкой тебе дороги, а там увидимся!

Несмотря на полумонастырское детство, у Патрика были особые представления о мире ином. Ему казалось разумным, что на другой стороне луны собираются только те, кого ты любил при жизни. И он охотно взял бы туда с собой Робби Леди Эллиота — чтобы, как здесь, прикрывал ему спину в бою.

Он видел, как в свалке падают его кинсмены под ударами мечей, и кровь, и брызги мозга на проломленном черепе, и развороченные кишки, и не морщился, как полагалось Босуэллу, но когда пенька с хрустом сломала шею Робу Эллиоту, на мгновенье прикрыл глаза.

Эта его слабость, конечно, тут же подтвердила молве их с Робертом любовную связь, но Патрику было уже все равно. С Грассмаркета его отвезли обратно на скалу, за решетку. Разумеется, король и не думал отпускать Босуэлла на свободу.

Горящий взгляд Эллиота из петли еще с полгода заставлял его просыпаться по ночам в холодном поту.

Шотландия, Мидлотиан, Эдинбург, январь — март 1531

А потом он вообще перестал спать по ночам. Время сливалось в одну клубящуюся массу и облепляло глаза и уши — голосами и лицами. К нему приходили люди — и те, кого он видел раз в жизни, и те, кого любил, кого убивал. Здесь был старый Джон Хепберн, угасающий в кресле напротив камина, утомленный долгой жизнью, изливающий на внимающего потомка фамильную ненависть и алчность, не кротость, нет. Здесь были Пегий Пес Дуглас, и Роберт Эллиот, и Берк Маршалл — последний за минуту до того, как окончательно сдохнуть. Было бесчисленное множество Армстронгов, начиная от Джона Полурылка до растерзанной Джобом девочки. Был безымянный мальчишка-рейдер, самый младший в команде Берка, почти наверняка зарезанный Эллиотом в погоне возмездия. Здесь был Руперт Хепберн тоже — вот дьявол! — с петлей на шее! И даже Додд Бастард, еще не запытанный ими вконец, когда глядел на дядю с пониманием неизбежности в глазах. «Ты, Болтон…» — вновь говорил он, и напрасно было ему объяснять, что только имена у них одинаковые, что это не Белокурый засаживал ему в развороченный живот раскаленную кочергу — он не слушал объяснений, он улыбался, и из разорванного рта его ползли розовые, жирные черви. Ночь за ночью в сумерках приходили люди — не всегда с искаженными местью лицами. Они могли просто собраться возле ложа и смотреть, смотреть на него долгими часами своим мертвым безучастным взглядом, даже если снились ему — живые. И тогда черти начинали завывать и похохатывать, наползая из-под кровати, окружая постель, голосами, полными чудовищного злорадства. Но звучали они, только когда он опускал голову на тюфяк, закрывал глаза — а стоило снова сесть, и вопли адского воинства прекращались. Он перестал ложиться вовсе. Некоторое, недолгое время помогал молитвенник, пока Патрик не запустил им в особенно развязного черта, который смердел ему в лицо, оголив толстый, зловонный зад. Большую часть времени он теперь просиживал, прижавшись спиной к стене, завернувшись в плащ, глядя в одну точку. Иногда ему удавалось поспать днем, но чаще сон не шел в его голову вовсе, а потом в одну из полночей он увидел самого. У дьявола было пустое черное лицо, он занимал собой половину камеры и держал в руках Библию. Сердце Белокурого пропустило удар, он понял внезапно, что болен — много дней подряд болен от страха смерти, небытия, и от осознания собственной неизбежной смертности.

Дьявол привел с собой женщин.

Сперва это были хорошо знакомые дамы, столь же хорошо одетые и воспитанные, но они затем скидывали с себя одежду и предлагали себя графу в немыслимых позах. Это было нестерпимо смешно, и он смеялся, до тех пор, пока не пришлось отбиваться от них всерьез. Они шептали скабрезности, проникая в ушную раковину острым, словно змеиным языком, расписывая, как позволяют любить себя не только своим кавалерам и мужьям, но и слугам, и животным. Повсюду на себе Патрик чувствовал их липкие руки и губы, они оставляли на коже ощущение прикоснувшейся лягушачьей лапки и холодили даже через одежду. Пришла к нему госпожа Джоанна, ныне покойная от потницы, насмешливо рассказавшая, что соблазнила его по наущению сатаны. Пришла старая Маргарита Тюдор, поставившая его на колени и грубо использовавшая для своего удовольствия. Пришла и доброжелательная, словно матушка, черноглазая и горячая леди Элизабет Скотт, сотворившая с ним такое, и вспоминать-то о чем было омерзительно. Приходили служанки и трактирщицы без числа, все Мэри и Дженет, когда-либо поваленные им на солому, придворные дамы и босоногие девчонки Границы, женщины множились и множились, затевая вокруг ошеломленной жертвы неистовые пляски ведьм. Дьяволицы эти показывали свою настоящую суть, обращаясь звериными самками, и насиловали его самым непристойным образом. Никогда уже не забыть ему гнилой, растлевающей душу похоти тех видений… Сердце второй раз пропустило удар, когда в веренице этих тварей вдруг он увидел сестру, тянущую к нему обнаженные руки с не меньшей развратностью, чем остальные. По мере того, как ослабевший от морока Патрик Хепберн отползал к стене, пытаясь избавиться от ее внимания, она с хохотом хватала его за голени и бедра, и ее прикосновения к промежности наполняли брата запредельным ужасом. Руки у Джен были словно из чистого льда и проворные, будто сороконожки… он начал стаскивать с себя одежду, как если бы ее, словно гончую, пущенную по ложному следу, можно было отвлечь скинутым покровом. Да она и была — он только сейчас это понял — гончей дьявола, течной сукой в Дикой охоте, той самой, что выжрет из груди его душу и отнесет в ад. Дженет осыпала его похабными словами, побуждая не стесняться и наконец взять ее, и разоблачилась сама — ее юное тело сияло во мраке камеры, словно жемчужина, то было прекраснейшее творение Господа, какое он только видел среди женских тел… низ ее живота пламенел ярко-рыжим пятном кудрей, и это видение помимо воли приковало к себе взор Белокурого, а после сестра раздвинула ноги… Дьявол торжествовал, а он был побежден, ибо тело предало его, он, проведший в вынужденном целибате больше полутора лет, чувствовал невероятное, мучительное возбуждение от этой картины, сознавая, что тем самым губит себя навеки.