— Итак, граф, что вы можете мне предложить?

Белокурый очаровательно улыбнулся:

— Все, что будет угодно Вашему величеству, начиная от моего меча и заканчивая моей жизнью.

— На кой-черт мне ваша жизнь? — удивился Генрих Тюдор. — Я не дама, чтобы требовать подобных подношений. Скажите, что вы можете, а жизнь оставьте пока при себе.

Он мог все — или он так говорил, но деньги брал так, словно мог вдвое больше. Это подкупало.

— Томас, — сказал король Англии Кромвелю, когда за Босуэллом затворилась дверь кабинета Его величества, — подумай, чем нам может быть полезен этот шотландский подонок…

Это было лето равно веселое и беззаботное в его жизни, ибо он наблюдал один из лучших спектаклей на сцене жизни. Анна Болейн, с ее лицом капризной кошки и грацией болотной гадюки, уже и в мыслях, и на деле составляла собственный двор, при том, что законная королева продолжала здравствовать в изгнании, вызывая у всех честных католиков глубокое сочувствие.

— А вы, мой белокурый друг, — спросила мистрис Болейн у Хепберна, — какую рыбку в мутной воде здесь ловите вы?

— Любуюсь вами, леди, — отвечал он в тон насмешнице, — а также продаю дяде племянника.

Босуэлл с полным бесстыдством озвучивал свои намерения — тем более, что его история уже обошла все сочувствующие придворные уши, и некому было сомневаться в искренности его намерений. А в чем еще можно обвинить человека, когда он сам во всеуслышанье сознается в своей двуличности? Мужчины относились к северянину настороженно, предпочитая не связываться, дабы не нарваться на свару, ибо Хепберн быстро обозначал границы взаимодействия, но женщины не могли остаться равнодушными. Придворные дамы разве что не скандалили публично за благосклонность красивого шотландца, Патрик едва отбился от Гольбейна-Младшего, желавшего живописать его на холсте, яко Париса. Хепберн отвечал, смеясь, что Троянская война окончена.

— Правду ли говорят, что вы королевской крови? — продолжала допытываться мистрис Болейн.

— Отчасти, леди, — отвечал он, — я и впрямь по женской линии — потомок Плантегенетов через Джона Гонта.

— И королевских Стюартов, — добавила она как бы про себя. — Добрая порода, Патрик Хепберн. А не выдать ли вас в Лондоне замуж, прелесть моя?

Тот, кого она столь вольно перекрестила в женский род, смотрел на нее с глубокой иронией, возвышаясь над дамой больше, чем на голову. Вот же дерзкая стерва!

— Отчего бы нет, — согласился с готовностью, — на другой день после вашей свадьбы, моя прекрасная леди!

Узкое лицо Анны пошло пятнами. Ходили слухи, что она наконец уступила королю — невенчанной, и на сроки, в которые Генрих набьет ей брюхо, при дворе заключались пари, так что вопрос брака для нее был весьма болезненным. Но более Патрика Хепберна она не задирала.

— Вы напрасно так грубо срезали Анну, милорд, — раздался тихий голосок откуда-то у Босуэлла из-под локтя. — Спору нет, она в своей бесцеремонности переходит порой все границы, но и мстить умеет, как никто…

С Джейн Сеймур, которой прочили место фрейлины при новой королеве, у Хепберна за эти два месяца сложилась самая платоническая дружба. Она не представляла для него интереса — хрупкая, бесцветная, с косенькими глазами домашнего кролика — но была неглупа, и поболтать с ней было приятно, тем паче, что Джейн была сама не своя до последних слухов и новостей и вечно имела их в рукаве целую дюжину. Джейн, напротив, тайно восхищалась северянином, но предусмотрительно не позволяла себе увлечься — граф Босуэлл был уж слишком, вызывающе, неприлично красив, если вы понимаете, о чем я, а на манеры таких мужчин Джейн насмотрелась на примере своих братьев, вольных уилтширских дворян. Старший, остепенясь, женился, а младший, высокий, темный, с фамильной рыжеватой бородкой и лукавейшими глазами, был несносен даже в кругу семьи. Двадцатичетырехлетний Томас Сеймур, лоботряс и бабник, стал для Белокурого самой подходящей компанией на все время пребывания в Англии. Они вместе охотились, выпивали, затевали бесчисленные интрижки, и Том, болтливый почти как Хантли, делился с Белокурым самыми сокровенными мечтами. Самая сокровенная из сокровенных у него была всего одна — подняться в королевстве повыше, неважно, каким способом. Вторым по списку стояло — прибыльно выдать замуж сестру.

С этим намерением он и приступил к Босуэллу, ссылаясь на то, что Джейн к нему благоволит.

— Прости, друг мой, — отвечал Хепберн, — твоя сестра — воистину достойнейшая леди, однако я не имею намерения жениться на ней. Да и не смог бы — я помолвлен.

Так он отвечал на всякое неуместное предложение.

— Зачем же ты разбил бедной девочке сердце? — вознегодовал Томас. — Или ты полагаешь, что у нее нет защитников⁈

— Я⁈ — удивился Босуэлл. — Уж не тем ли, что мы с ней вдвоем втихомолку высмеивали нескладную фигуру мистрис Болейн? А ну-ка, призови ее сюда и пусть говорит при мне!

— Но женская стыдливость…

— Женской стыдливостью, Том, меня не проймешь.

— А если, — спросил Сеймур, наклоняясь к шотландцу близко-близко, — я принесу жалобу королю на то, что ты ее обесчестил? Куда пойдет тогда твоя лживая помолвка? Коту под хвост?

Босуэлл присвистнул и улыбнулся:

— Что ж, если ты готов в нашей дружбе зайти так далеко… тогда я тоже принесу жалобу королю и потребую освидетельствования дамы. И когда она окажется невинной, как в день собственного появления на свет, куда пойдет и ее репутация, и твоя, Том? Тому же английскому коту под хвост?

— Да ты, оказывается, редкая скотина, — с уважением произнес Сеймур.

— Племенная, — подтвердил Босуэлл.

Он уже убедился, что слава благородного человека приносит одни неприятности.

Том дулся ровно две минуты, потом сказал:

— А ты ведь прав, у нее в самом деле на редкость нескладная фигура… эх, и почему король выбрал эту чернявую галку вместо, к примеру, нашей розы Джейн!

— Перчика захотелось, — предположил Хепберн, — а нарвался на старую перечницу. Говорят, она от души пошалила еще при французском дворе, а до сих пор корчит из себя девственницу.

Вольготно расположившись в проеме окна в галерее Уайтхолла, граф Босуэлл и Том Сеймур еще лениво обсуждали стати придворных дам, когда рядом вдруг раздался недоуменный возглас:

— Вы⁈ Боже мой… что вы тут делаете?

— Леди? — удивленно переспросил Белокурый.

Молодая красивая дама стояла перед ним с таким выражением лица, словно увидела привидение:

— Так, значит, вас все-таки не повесили⁈

— Пока нет! — рассмеялся граф.

— Я чего-то не знаю? — заинтересовался Сеймур. — Вы, оказывается, знакомы?

И тут Белокурого осенило: светлые локоны, пронзительный визг, адски капризный характер — то была кузина Вестморленда, та самая, за переглядку с которой он получил от Невилла по лицу, та самая, которая устроила скандал, настаивая, что не желает получить висельника, как подарок к свадьбе — и тем самым, вместе Эллиотом, спасла ему жизнь.

— Не имел чести быть представленным леди…

Но дама уже рассмотрела брошь на плече Белокурого — серебряную бляху с головой лошади и фамильным «Keep tryst», и ухватилась за рукав Сеймура в лихорадочном возбуждении:

— Том, кто это? Отвечай сейчас же! Кто это⁈

— Граф Босуэлл, наш шотландский друг…. э-э-э, мой и короля, — отвечал Том с недоумением, — кровь Христова, Мэри-Энн, почему ты считала его повешенным?

Но эти двое уже обращали мало внимания на третьего.

— Мэри-Энн? — переспросил граф и добавил галантно. — Одна из самых красивых невест, каких я видел в жизни…

Она улыбнулась:

— Уже не невеста. Мэри-Энн Хоуп, леди Хоуп из Грейриверсайда, в Уилтшире, раз уж Томас не желает меня знакомить с вами.

— Леди Хоуп! — он поцеловал протянутую руку, отметив, что она задержалась возле его губ явно дольше, чем положено по правилам хорошего тона. — Весьма польщен!

— О боже, граф, вы ведь были моим самым сильным предсвадебным соблазном… такой непокорный, дерзкий, мятежный… теперь уже можно сознаться — вы даже снились мне несколько ночей подряд.