В голову хохочущему графу тут же полетел моток пряжи.

Мирное время, такое редкое в жизни Патрика Хепберна по ощущению покоя и родственного тепла, связавшего их обоих. Он не говорил — семейного, ибо семьи у него не было, он не знал, что это такое. Был род, котрому он — глава, но ответственность перед кинсменами и женщина, которая тебе улыбается, покуда разбирает шелка для вышивки, даже если она только сестра — о, это совсем разные вещи. Он был мужчина, владетельный барон, и жизнь его с малолетства текла среди таких же, как он, мужчин. Когда Патрик Хепберн женится, благородная супруга возьмет его имя и ключи от его дома, но, по сути, он будет по-прежнему ровно в той же мере одинок, потому что сердце его, глубоко запрятанное, облаченное в кольчужный доспех, останется нетронутым, неуязвимым. С женой не во всем можно быть откровенным, тут нужна дама, связанная с тобой по крови. Конечно, Патрик научился утолять свою тоску по теплу, проникая в женское тело, заставляя любовниц плакать от восторга в его объятиях, но, Иисусе, до чего же то был краткий миг. И чем слаще случалась разделенность, тем острее после он чувствовал свою обездоленность.

— Ты не сговорена? — спросил он сестру.

— Нет, — отвечала Джен, — пора бы, знаю, но я выпросила у матери позволение выбрать самой.

— Что Максвелл?

— Лорд Джон не настаивает, нет…

— Больше ничего не хочешь сказать? — спокойно предложил Белокурый, глядя, как сестра опустила взор, замешкавшись с ответом.

— Нет, Патрик, нет.

Или у нее уже есть кто-то, или я ничего не понимаю в женщинах, подумал граф, и от этой мысли о Джен у него отчего-то резко испортилось настроение.

И уехал он тем же вечером.

Шотландия, Лиддесдейл, Хермитейдж, зима 1529

На Святки лорд Болтон сделал племяннику подарок — приволок в Караульню отца Бернарда, которого отловил по дороге из Карлайла в Джедбург, а в качестве выкупа взял обещание год оставаться священником в Долине, хоть тот и заклинал отпустить его с миром, все равно же Долина под отлучением, и таинства не будут иметь силы в глазах Матери-Церкви.

— Но в первую-то очередь вы служите Господу нашему Иисусу, не так ли, отец Бернард? Не церкви? — осведомился лэрд Лиддесдейл самым своим обаятельным голосом из всех возможных. — Да и церковь, святая Мать наша, тоже учит нас снисходительности к заблудшим. Так неужели вы предпочтете дать моим людям погубить их бессмертные души — всем, включая невинных дев и младенцев во чреве матери? Вы можете еще соблюдать отлучение в том, что касается убийц и грабителей, это, пожалуй, и справедливо, но подумайте о сирых, о малых… а, отец Бернард? Или вам настолько жить надоело, что вы все-таки покинете Долину?

Граф, когда хотел, бывал чертовски убедителен. И священник, в глубине души леденея от ужаса перед молодым, но грозным хозяином, понимая, что это может стоить ему потери сана, и однако, предпочитая потерю сана потере жизни, согласился с его доводами.

Зимовать в Хермитейдже — редко что может быть однообразней и унылее. Особенно для приграничного барона семнадцати с половиной лет. Зима выдалась бурной, лютой, по неделям в феврале было не выйти со двора — люди и кони погибали, не пройдя и пяти миль в мелкой снежной пыли. Лэрд Лиддесдейл оказался заперт в своей Долине, без возможности даже отправиться в Хейлс или Крайтон: Патрик едва не отупел от виски, взбесился в четырех стенах спальни, возненавидел интерьеры обоих холлов Караульни, равно как и вид с обзорной галереи на замерзшие болота, выучил наизусть десяток прадедовых книг… сперва невероятным усилием воли, а потом — войдя во вкус, он выгонял ворчащего, как медведь, дядюшку из личных покоев в холл, и там два Хепберна вставали в позицию — бастард и дага — друг против друга, грея примерзающие к эфесам руки дыханием. Неосознанно повторял Белокурый темп жизни, заданный еще Брихином: всякий день должен быть деятелен, хотя бы для тела, если не для головы. Когда же старший дядя решительно отказывался от единоборства, предпочитая всем иным удовольствиям прачку Эмили и бутылку, компанию графу составлял кто-либо из его капитанов. Из капитанов, правда, остался в замке только один Джон Бинстон — Хаулетт еще до снега отправился в Совиную лощину, по домам ушли Эллиоты, и Робби вернулся к братьям в Парк-тауэр, недели две о нем уже не было известий. Зато поползли неприятные слухи о том, что беглый и до сих пор не объявлявшийся в поле зрения Босуэлла Клем Полуухий Крозиер собрал свою шайку на Спорных землях.

— Зимааааааа! — стонал Патрик Болтон, слоняясь от стены к столу, от постели к камину. — Ну, хоть бы пяток дней затишья, хоть бы коротенький выезд куда-нибудь! А, Господи?

Волки становились все наглей, подбирались к овчарням, люто выли возле самых караульных костров.

И в ту зиму был только один соседский дом, в который Белокурый мог пробраться через метель — хотя и в полной мере разбойничий, но тот, где его всегда ждал теплый прием. Крепость Бранскхольм.

Шотландия, Средняя Марка, Бранксхольм, зима 1529

С Уолтером Скоттом отношения у Белокурого установились превосходные. Злобный Уот как будто питал к своему молодому соседу и преемнику на посту Хранителя что-то наподобие теплых чувств. Сперва граф бывал у него по службе, затем — от скуки, потом привык к обществу злоязыкого сэра Уолтера, который добавлял в пресные будни Белокурого немного уксуса, напоминающего о епископе Брихине. Элизабет Скотт, леди Бранксхольм, уже при встрече целовала графа в щеку, а на прощанье крестила в дорогу, как обоих своих сыновей. И Босуэлл проводил бесконечные вечера с грозным хозяином у камина в холле — долгие часы, во время которых он грезил наяву под россказни сэра Уолтера, ибо Грешник Уот был превосходный, хотя и просторечный рассказчик. Пел сэр Уолтер, как можно догадаться, об одном и том же: о злодеяниях сассенахов в Долине, и о том, как доблестные рейдеры, и он, ваш покорный слуга, господин граф, возмещали нанесенный ущерб, просто возвращая свое с той стороны границы. Он пел так заманчиво и сладко, словно не перечисление набегов срывалось с его ехидных тонких уст, но летопись доблестных деяний. К февралю он даже перестал всякий раз в разговоре стыдить Босуэлла за то, что тот ни разу не прибег к его, Уолтера Скотта, участию, отправляясь за Картер Бар с одними Хепбернами и Эллиотами. К февралю Белокурый, уже не стыдясь, сознавался, что выходит на границу не только для отправления правосудия.

— Но мне повезло с капитанами, — отвечал он Уолтеру Скотту на очередной упрек, прихлебывая пряное горячее вино, протягивая ноги к огню, — и с родней… так что покамест обхожусь одной своей семьей. А потом, мои рейды против твоих, сэр Уолтер… так, прогулка, ты же знаешь. Я не собираю тысяч под свой штандарт, я обычно иду по следу, коли не успеваю перехватить южан на нашей земле.

Резня Армстронгов, Маршаллов и побег из Рэби-Касла негласно дали право графу говорить со Злобным Уотом на ты не только по праву титула и рождения, но, что важней всего в Долине — по праву доблести рейдера.

— Тебе и впрямь повезло с капитанами, — согласился Вне-Закона. — Особенно с младшим Эллиотом…

Сказал он это с такой слабо скрытой завистью в голосе, что Босуэлл не мог не улыбнуться:

— Желаешь вернуть его? — вопрос о краже овец, на котором состоялось знакомство Патрика с Малышом Джоком и его братьями, между Босуэллом и Бранксхольмом до сей поры оставался открытым, ибо Уот так и не признал своего участия в каверзе. — Или жалеешь о пропаже столь ловкого овечьего вора?

Но Злобный Уот думал вовсе не об овцах.

— Я ведь предлагал Робу приличную сумму, чтоб он зарезал тебя как-нибудь в рейде… — ничтоже сумняшеся признался Бранксхольм. — Да только он послал меня… меня! Лэрда! Эллиот — мой наследственный копьеносец! Чем ты соблазнил его?