Патрик Хепберн только усмехнулся. Бесцеремонность южного народца была ему уже не в новинку, но всякий раз несколько озадачивала подобной детской непосредственностью. Так он познакомился с Пьетро Аретино, «бичом государей» — тосканец был пятнадцатью годами старше Белокурого, но его ум, цинизм и развращенность немало импонировали Босуэллу — и провел несколько ночей среди «аретинок» и «ганимедов» в старинном дворце на Канале-Гранде. Публицист, литератор и поэт, шокировавший Рим глубоко непристойными «Сладострастными сонетами», был в те поры в зените своей славы. Именно на него жаловался Патрику Хепберну возмущенный Эдмунд Харвел — Совет Десяти произвел англичанину внушение, напомнив, что негоже лупцевать человека за признаваемую Республикой свободу слова, особенно, когда этому человеку аккуратно платят пенсион король Франциск и император Карл, герцог Козимо Медичи и герцог Урбино, а подарки шлют и Сулейман Великолепный, и Барбаросса, и даже банкиры Фуггеры… Сделав это внезапное — и выгодное — знакомство, Патрик Хепберн оказался втянут в круг не только жрецов муз, но и субъектов куда более прагматичных. Знакомство с Пьетро частично вернуло ему ощущение утраченного положения — ибо Пьетро жил, как король, и не терпел никакой светской власти, хотя бессовестно заигрывал с любой и бесстыдно любой из них продавался. Деньги и влияние, сосредоточенные в его руках, поражали своим объемом. Никогда еще Патрик не видел, чтобы герцогства раздавались по воле поэта, чтобы принцы страшились публициста, чтобы капля чернил, стекающая с кончика пера, повергала в сумятицу высшие дома Европы.

— Я их всех… — отвечал Аретино с ухмылкой на прямой вопрос и добавил глагол, не оставляющий разночтений.

Письма каждого из адресатов он хранил в отдельно отведенной шкатулке слоновой кости, Хепберн любопытства ради поймал тосканца на слове — а почерк Франциска был ему известен — и поразился знакомой подписи в конце листа… Про Пьетро говорили, что в Риме при Клименте он помог маркизу Мантуанскому добиться своих целей; он поддержал кандидатуру Козимо Медичи, сына Джованни делле Банде Нере, в герцоги Флоренции; без Аретино предшественник Козимо, герцог Алессандро, никогда не стал бы зятем императора Карла; именно он спас Ареццо от разгрома, избавил Перуджу от большой опасности. То же самое он любил говорить о себе сам, а также повторять, что графский титул от императора Карла не принял только ввиду больших хлопот и расходов, которых требовало его поддержание.Он жил напротив Фондако-деи-Тедески, в непосредственной близости к борделю, и забавлялся поутру зрелищем промахивающихся мимо гондол пьяных германцев и лодок, спешащих к Риальто, оставляющих над водой тонкий запах свежей рыбы или сладкий шлейф дынного аромата. Якопо Сансовино, Тициан и Тинторетто были ближним кругом строптивого памфлетиста, навещали его Джорджо Вазари, Джулио Романо, Себастьяно дель Пьомбо… захаживал к своему автору также печатник Франческо Марколини, но, в отличие от прочих, благочестиво избегал оргий, в которые периодически переходили попойки у Аретино. Босуэлл любил в тосканце острый ум и соленый жаргон, полную беспринципность и жадную жажду жизни. И совершенное бесстрашие, не подкрепленное ничем, кроме уверенности в своем божественном праве на вольное слово.

— И за вдесятеро меньшее у меня на родине вы бы уже харкали кровью, Пьетро… — Белокурый просматривал гранки свежего сонета, поливающего бранью постельные утехи и моральный облик Франциска Валуа. — А здесь он платит вам немалые деньги за то, что вы мараете его в грязи!

— Вы — северный варвар, Patrizio! — грохотал сатирским смехом Аретино, спихивал с колен надушенного юнца и требовал охлажденного вина. — А я — свободный человек милостью Божией! Мне хватает собственного независимого духа, не то, что Петрарке или Данте, кои постоянно искали покровительства сильных… я иду своею дорогой. И собираю вдоль дороги дары природы!

— Ах, вот как это звучит по-итальянски… — хмыкнул граф. — В моем краю это называется «черная дань».

— То есть? — заинтересовался тот.

— Брать под покровительство, а после обирать вдвое, — пояснил граф с усмешкой. — Не будь вы таким ленивым, отвратительным гедонистом, из вас получился бы отличнейший рейдер, Пьетро!

Поэт назидательно вздымал палец:

— Мое дело творить, а не разрушать, я — созидатель, а не убийца! За это и выпьем!

Поклонник прелестей обоего пола, Аретино неоднократно по-дружески предлагал ему своих мальчиков, но красивый шотландец всегда корректно отказывался, вероятно потому, что от одной только мысли перед его внутренним взором начинал плясать в петле труп Роба Эллиота.Взамен Босуэлл арендовал у писателя одну из аретинок и прожил с ней в добропорядочном, почти семейном блуде все время, отпущенное ему в Венеции. Он объявил Аннунциате прямо:

— Мне нечем вознаградить вас по заслугам, монна, однако, если вы желаете спать со мной — не имею намерения препятствовать.

Дама была изрядно глупая, но красивая и добрая, и вдобавок выучила его нескольким чувственным утонченностям, которые впоследствии весьма помогли Патрику в возобновлении политической карьеры.

Именно Пьетро познакомил Белокурого с Фаустиной.

Он не скучал без женского внимания, но скучал без блеска, присущего флиртующему обществу, без азарта, сопровождающего охоту за дамой, покуда она не отдастся под ласкающую длань господина. Аннунциата стала чем-то вроде походной жены, а обычные проститутки на Ка-Рампана вдохновляли тем менее, чем более граф в портовом городе опасался заразы. Теперь он проводил дни, деля их между боями с маэстро Бартоломео, осторожным и уважительным после случившегося, и толкотней литераторов, художников, искателей острых ощущений при карликовом, комическом дворе Пьетро Аретино, «бича государей». Ему бы чураться подобных знакомств — во всяком случае, мало кто из прежнего, придворного круга друзей Белокурого отнесся бы снисходительно к его нынешней среде общения — однако для человека, проведшего последние десять лет в рейдерстве, в постоянном, уравнивающем братстве по мечу с самым порой низкородным сбродом Шотландии, в таких связях не было ничего странного. Третий Босуэлл, хотя и высоко ценил свою кровь, никогда не забывал, с какого придорожного камня и разбойничьей повадки началась подлинная история рода Хепберн, а потому не кичился родством с королями. Но внутренняя дистанция между ним и прочими нахлебниками-гостями поэта ощущалась весомо и четко даже не потому, что за спиной у графа постоянно маячило два-три молчаливых рейдера с самыми недружелюбными рожами, а потому, что король холмов — всегда король, даже в простом, потертом дублете, даже помалкивающий о себе. Устройство общества, впрочем, что-то неуловимо напоминало: его и теперь окружали не столько люди, сколько прозвища. Аретино, Тинторетто, Сансовино, Пьомбо — то все были клички, чуть более, правда, благозвучные, чем Полурылок или Хер Собачий. Он сам, проживший под отметиной масти пятнадцать лет, уже не находил это странным. Признанных гениев звали только по имени — Тициан, иногда с уточнением — Божественный, и подробности были никому не нужны. Мир королей и мир рейдеров напрямую имел родство в жаргоне с миром искусств. А некоторые имена и вовсе не были именами, женщины носили не только маски, накладные косы, зады и груди, но и актерские псевдонимы вместо имени — он уже знал об этом, когда как-то теплым вечером Пьетро, расслабленно наблюдая за суетой лодок на Канале-Гранде, спросил его, не поедет ли тот с ним к куртизанке сейчас, раз за четыре месяца в Венеции Белокурый так непростительно и не выбрал времени посетить ни один храм соблазна. Граф, давненько не получавший денежных приветов от дяди, буркнул что-то вроде того, что не видит смысла ездить к шлюхам, коли любую можно свистнуть, просто выглянув из окна.

— Друг мой, — поморщась, отвечал ему Аретино, — монна Фриули — не какая-нибудь продажная девка, она — художник чувств. Она берет, разумеется, в подарок, и немало, но не в этом соль.