Король неоднократно звал его ко двору, но Белокурый отмалчивался, нутром чуя, что ничего доброго от этих приглашений не произойдет — и верно. Когда зимой констебль Эдинбурга все-таки посетил Эдинбург, свидание с Джеймсом Стюартом он имел пренеприятнейшее. Король смотрел мимо него в большом холле, а после приема прислал пажа, с наказом проводить графа в хорошо знакомый Патрику кабинет, и, едва тот ступил на порог, рявкнул вместо приветствия:

— Какого черта тебя понесло в Лондон? Не отпирайся, я в точности знаю, когда ты пересек границу…

Паж бесшумно ретировался за шпалеру, Босуэлл бросил беглый взгляд вокруг, прикидывая, откуда явятся швейцарские гвардейцы, чтобы оттащить его в холодную. Это переставало быть забавным, король повторяется, садиться под замок в третий раз у графа не было никакой охоты. Стюарт расхаживал перед ним взад и вперед и, судя по накалу страстей, Его величество кипятил свой гнев, снимая пенки, довольно давно. Кто, думал в этот момент Белокурый, кто именно донес королю — Хоум, Керры или опять-таки Уот Вне-Закона? Вот же верткая скотина, когда ж кончится это его двурушничество…

— Что молчишь? — спросил король тяжелым от злости голосом. — Только не лги мне снова, кузен, не надо…

— И в мыслях не имел, — спокойно и ровно отвечал он Джеймсу Стюарту. — Ваш дядя давненько доискивался доброго изменника в наших краях, а кто еще, кроме меня, наилучше пригоден на эту роль? С двумя-то заключениями по обвинению в государственной измене?

Джеймс смотрел на родственника во все глаза.

— Ты в уме ли? — спросил он Босуэлла. — Ты сознаешься сам⁈

— В том, что по-прежнему верен вам, сир — да. Зачем иначе я стал бы изображать для Тюдора вашего кровного врага? Ведь вам будет кстати иметь новости о Большом Гарри из первых рук. Не всякий рискнет и честью своей, и жизнью, и доброй славой, чтобы только верней послужить своему королю.

И так он произнес «вашего кровного», с такой на миг мелькнувшей искренней интонацией, что у Джеймса прошел мороз по спине, но предчувствие быстро рассеялось при виде серьезного и честного лица кузена.

— Только для этого? — спросил король, не веря ушам своим.

— Для чего же еще? Я ведь давал вам оммаж дважды, сир, и только вы знаете, была ли измена хоть в одном моем слове.

— Но ты якшался там с Дугласами, это-то правда? Он говорил с тобой?

Даже теперь он по возможности избегал произносить имя бывшего отчима. Ах, вот в чем вопрос! Вот, на самом-то деле, глубокая причина его раздражения, а также источник доноса. Отрицать было и глупо, и опасно, и Хепберн медленно кивнул, соглашаясь:

— В манере, обычной для Арчибальда. Он назвал меня содомитом, я его — трусом, словом…

— Словом?

— Словом, мы не договорились.

Король хмыкнул, легкая усмешка затрепетала в уголке рта. Да, отметил про себя Белокурый, ирония — это была отличная идея, главное не перестараться. И продолжил уже всерьез:

— А если бы договорились, зачем бы я вырезал его рейд на осенних пустошах Бервикшира?

Король помолчал, меряя кабинет шагами.

— Да, то было бы странное притворство, — как бы про себя согласился он, но затем остановился напротив своего лейтенанта, лорд-адмирала и хранителя. — Но ты не поставил меня в известность. Ты не просил у меня позволения уехать.

В ответ Хепберн легко и мягко преклонил перед сюзереном колени в позе самой покаянной, склонив голову. Если уж его не сломало постоять так на мартовском ветру перед Сент-Джайлсом на виду у всего Эдинбурга, то наедине с кузеном… да пусть подавится! Рослый красавец, он выглядел трогательно, как школьник, ожидающий выволочки учителя, а не как вассал, подлежащий суду.

— Это ведь прямая измена, мой друг… — произнес Джеймс, наклоняясь к самому его уху. — И что мне с тобой делать на этот раз, Патрик Хепберн?

Лукавая улыбка и молящий взгляд быстро коснулись короля, а затем Белокурый вновь смиренно опустил глаза.

— Сукин сын! — сказал Джеймс с чувством и прибавил через несколько мгновений уже мягче, похлопав Дивного графа по загривку. — Поднимайся, проклятый дуун-ши, хватит ломать комедию. Ты ведь не имеешь смирения передо мной ни на пенни…

Хепберн выпрямился, скрывая усмешку.

— Но за это я тебя и люблю. Матушка обмолвилась, — сказал вдруг король, по-прежнему за ним наблюдая, — что ты — мой единокровный брат… так ли это?

Все намеки дядьев касательно отношений его матери, отца и покойного короля внезапно пронеслись в памяти Белокурого, и вся та желчь, которую и посейчас не могла скрыть бабка, говоря о лучезарной Агнесс… соблазнительно было бы сыграть на родственных чувствах Стюартов, которые всегда охотно признавали своих бастардов и побочную родню, однако и опасность это таило немалую… тот краткий миг, когда надо было решить, быть ли последним среди Стюартов или первым среди Хепбернов, и он решил без колебаний.

— Почел бы за честь, Ваше величество, однако — не более, чем кузен.

— Большая удача, — улыбнулся ему король, — стало быть, в случае чего, повесить тебя за измену я могу без всяких угрызений совести.

Кто ж знал, что и спрашивал он именно за этим!

— Я бы предпочел обезглавливание, если Ваше величество не возражает, — уточнил Белокурый все с той же глубокой серьезностью. — Как-никак, я — граф, и подлежу суду пэров королевства.

— Неисправим! — вздохнул сраженный король. — Ну, иди, иди, порадуй своим присутствием двор. Мои дамы скучали без твоих дерзких шалостей. Какая, кстати, из них тебе больше всего… хм… по душе? Маленькая кузина Хантли? Жена Дьюара? Новобрачная Кармайкл? Правду ли говорят, что ты, шафер, подменил собою жениха, пока тот пьянствовал с друзьями, прославляя ее обольстительную невинность?

— Лгут, Ваше величество, — солгал Белокурый. Правда состояла в том, что шафер приголубил страстную невесту Кармайкла и до, и после свадьбы. — И все ваши дамы мне равно… хм… по душе, и каждая хороша со своей точки… зрения.

— И Маргарита Эрскин? — равнодушно уточнил Джеймс.

Босуэллу уже донесли последние сплетни об этой леди, и вот поди разбери, кого король хочет подставить своим вопросом, кроме самого графа… «только не сделай такую глупость, как жениться на любовнице короля, — вспомнил он завет Брихина, — после тебя должен остаться природный Хепберн…».

— Прекрасна, но холодна со мной, Ваше величество, посему я не трачу время на преследование. Я ведь, по своей развращенности, да простит меня Дева Мария, предпочитаю торные дороги.

— Отлично сказано, — хмыкнул король. И видно было, что, несмотря на убежденность в нежной любви леди Эрскин, ответ кузена принес ему некоторое успокоение.

При дворе Белокурый оставался до весны, скучая, повесничая, транжиря добытые у сассенахов деньги, порой сбегая в Крайтон, пока наконец не испросил разрешения вернуться в Хермитейдж. Чем дальше, тем более душным казался ему воздух обеих королевских столиц.

За каких-то пять лет — за вычетом двух с половиной в тюрьме — Патрик Хепберн стал подлинным приграничным вожаком, без страха, упрека, без изъяна и без пощады. Он научился убивать и жечь, научился пускать в расход стариков, женщин и детей — стариков не старше шестидесяти, детей не ниже стремени для галлоуэя, девочки моложе двенадцати лет считались детьми. Словом, был милосерден по меркам кровной войны.

— Зачем? — ворчал и топорщился медведь-дядюшка. — На кой-черт тебе надобно это соплежуйство? Они не забудут, не простят… ты плодишь себе врагов!

— Именно, — отвечал Босуэлл Третий. — И мне всегда будет, с кем рубиться.

Английские девицы тогда молились двояко: во-первых, избежать набега помоги, Матерь Божия, во-вторых, если уж привелось, то — чтобы попасть под Белокурого. Про него говорили, что, коли и насилует, то не мучит и после не убивает, и на общую потеху не отдает. Это ценное его качество и поминали они в своих святых молитвах. Намеревавшийся некогда принести в Приграничье закон и порядок, граф и принес их — на свой лад, конечно, но как сильно эти порядок и закон отличались от первоначальных чистых мечтаний. В Долину к Босуэллу боялись сунуться сассенахи, и свои внутри Долины тоже боялись мутить воду, ибо молодой граф на расправу скор. Но и жалобщики к нему в День перемирия собирались без опаски — ибо, уж если не возместит тут же, то выслушает и по справедливости разберет.