Шотландия, Эдинбург, июль 1536 года

— Же́нится? Да на здоровье! На ком? Отлично, но при чем тут я?

Три вопроса из четырех досадливых восклицаний Белокурого требовали каждый немедленного ответа, но Джордж Гордон Хантли поскреб в затылке, прищурился на кузена и отвечал общим образом на все:

— Лорд-адмирал ты, Патрик, или кто?

— Согласен на «или кто». Каждая наша встреча с Его величеством начинает пахнуть жареным буквально по истечении первого же часа беседы. И я не стремлюсь на вертел!

Никогда более невпопад не обрушивалась на него королевская милость, хотя… считать ли это милостью в полной мере? Такой стервец, как Джеймс Стюарт, положим, просто не хочет оставлять кузена у себя за спиной. Поверил Джеймс или нет байкам про поддельную измену Босуэлла, про искреннюю его верность, но теперь, когда собрался во Францию за невестой — и заодно подновить Старинный Союз, альянс еще со времен Баллиола-Брюса закрепить брачным альянсом — настоятельно пригласил Патрика с собой. В неблагонадежных были самые высшие: король волок во Францию в своей свите и горячо любимого престолонаследника, лягушонка Аррана, и брата его Финнарта, затем только, чтоб не дать им возможности проявить себя в отсутствие короля. Вместе с канцлером монсеньором Данбаром в регентском совете на время отсутствия в стране короля за главного были оставлены отчим Босуэлла, доблестный Джон Максвелл, и опечаленный такой ужасной несправедливостью Джордж Гордон Хантли. Босуэлл повидался с ним до отъезда и выпил ради незавидной судьбы последнего.

— Весь цвет нашего чертополоха навострился за море… Пока вы будете пользоваться благосклонностью француженок, я в компании престарелых пэров стану блюсти отечество! — пожаловался ему Джорджи.

— Охотно бы поменялся, кузен, даю слово, — сотни самых соблазнительных предположений, что смог бы он сделать, окажись в его руках верховная власть хоть на миг, пронеслись в голове Босуэлла. — Мне ехать вовсе не хочется, но берут меня за тем, что, как выяснилось, весельчак.

Государственная печать, Боже, думал он при том, возможность издавать декреты именем короля… Хантли наградил его долгим взором, полным отвращения:

— Да уж, о тебе это можно сказать разве что в шутку.

Джордж был по совести предан Стюарту и не имел понятия об изменнических играх кузена, но порой позволял себе реплики весьма точные.

— Не горюй, Джорджи, я расскажу тебе самое интересное.

— Уйди! Уйди, черт белокурый, чтоб я тебе не завидовал!

Он и впрямь не хотел ехать, ибо оставить Хермитейдж хотя бы и на Болтона с Хеем на неизвестный срок — такая перспектива его мало радовала, да и в английской интриге за это время может произойти все, что угодно. Долг перед семьей выполнен, Агнесс родила сына, Хэмишу уже около года, однако замки, гарнизоны, Долина, голодные ребятки в седле, контрабандисты на Тайне… Бог ты мой! И бросить это все по произволу Джеймса Стюарта! Отчим, лорд Максвелл, которого он повидал, зайдя проститься с матерью, выразился еще точней, нежели Хантли:

— Постарайся не злить короля лишний раз, Патрик. Подчас твое поведение… недопустимо.

— Милорд?

Двадцать четыре года — возраст, в котором уже не ожидаешь от ближних нотаций.

— По счастью, я всего лишь женат на твоей матери, и ты — не мой сын. Ты не навлечешь несчастья на мою семью, однако и душевное равновесие жены мне не безразлично.

Босуэлл чуть наклонил голову — вперед и к плечу, рука легла на пояс, Максвелл, заметив то, только улыбнулся.

— Что именно вам не по душе в моих поступках, лорд Максвелл?

— То же, что у всех прочих, у нас, на Границе, — огонек, мелькнувший в глазах отчима, внезапно выдал Белокурому, что и этот суровый человек не настолько безупречен, как о нем говорят. — Но ты-то исполняешь это с похвальной дерзостью, которая обычно заканчивается на плахе. Будь так добр не огорчать мою жену понапрасну!

Отплывали в сентябре из Киркалди, ни много, ни мало — почти пятьсот человек на шести судах. Конец лета страшно раздраженный лорд-адмирал Шотландии провел в Эдинбурге и Лейте, в делах по адмиралтейству вместо рейдов в Долине, на будущее порешив сбросить подобные труды на кого-либо из родни. Брачный контракт короля Джеймса с Мари, дочерью герцога Вандомского, был заключен еще весной, в марте, и брат короля Морэй и Джон Эрскин, подписавшие его, дожидались прибытия жениха во Франции. Пятьсот человек — и весь двор, отказаться было немыслимо, хоть лорд-адмирал и попробовал намекнуть: дородный Флеминг, управляющий двора, возвышался на палубе, подобно некоему языческому кумиру, однако лицо его было цвета землисто-зеленого, тут же страдали граф Ротс и приор Питтенвим-прайори; Рой Кемпбелл, граф Аргайл, недавно выпущенный из заключения и снабженный званием кравчего короля, прислонясь к борту, холодно обозревал горизонты, неподвластный морской болезни… десять дней пути, проведенные в лучшем обществе, задирая от скуки аббата Кинлосса или же аббата Арброта — Дэвида Битона, нового хранителя печати короля, правой его руки во всяком деле, требующем хитроумия. Тогда-то доселе сухопутный граф первый раз и почуял море — не чтобы видеть, а под стопой, натурально, и оно пьянило, как страсть, как кровь, как женщина. На флагмане «Мэри Виллоуби» укачало всех, полсвиты изблевало на дублеты нутро и самую душу прежде, чем они пристали по ту сторону Канала, и только Хепберну сам морской черт был не брат, он один прохлаждался на палубе и в дождь, и в ведро, и доводил кузена Джейми до мутности своей здоровой способностью поглощать пищу и вино без отдачи обратно хоть пять раз за сутки. Наследственному лорду-адмиралу Шотландии как-то и не пристало укачиваться.

Франция, сентябрь 1536 — апрель 1537

В Париж вступили с помпой. Шотландский король, как признавали французы после, облачен был в бархат несколько мрачного цвета, зато прорезей на нем, золотого шитья, бахромы, алой тафты, лазоревого шелка было не описать пером. Роскошь приличествовала — как-никак явились со сватовством. Однако Патрик, по своему обыкновению, быстро выбился из числа приличных людей, буквально на следующий день при прибытии переоблачась в горскую одежду. Джеймс журил, но серьезных внушений не делал, втайне довольный его сумасбродствами. Француженки обмирали от непристойно голых коленей красавца графа Босуэлла, французы могли сколько угодно морщиться, за глаза обзывая дикарем — поверх тартана, возле споррана, напоказ, с намеком покачивался миланской работы кинжал, и длинный меч подтверждал готовность к диалогу. Холодный взгляд Хепберна останавливал всякую кривую улыбку еще до того, как она успевала стать оскорбительной.

— Ладно — я, — сказал ему позабавленный картиной Бурый волк, — тебе-то это зачем?

— Причины сугубо практического свойства, Рой. Ведь мочиться и…

— Да. Удобнее. Но что до второго — тут тебе не Шотландия, Дивный граф. С курицы на курицу скакать — ума много не надо, еще на жупел попадешь. А мне мои кишки дороги. Не советую.

— Совет с подвохом, Рой, ты ж со своей приехал.

Элен Гамильтон Кемпбелл, сестра Аррана и Финнарта, жена Аргайла, была одной из немногих дам в свите короля. Другой из немногих, к сожалению, была сучка Дженет Флеминг.

— Так и ты бы приехал со своей! Тратиться на чужих баб, когда можно взять то же со своей и бесплатно? — Аргайл осклабился.

— Да ну! Караулить собственную жену, когда можно любую чужую завалить на спину?

И Босуэлл присвистнул.

— Я отдыхаю, — объявил он Аргайлу.

После тюдоровского двора Патрик французским удивлен не был, единственный, кто его заинтересовал — сам Франциск Первый, сорокадвухлетний рослый, видный брюнет, краснобай, женолюб и умник, тот самый, кому на роду было написано иметь мистическую связь с Генрихом Восьмым и умереть с ним в один день. Вот они, как следствие, и мерялись с Тюдором гульфиками, только в данном случае размер отождествлялся с количеством воинов, земель, золота, женщин, которое каждый мог представить, чтобы похвастаться, либо поглотить. Иллюстрацией тому, собственно, и стало «Поле золотой парчи». Но Франциск обладал одновременно и утонченностью большей, нежели была свойственна Генриху, и тем обаятельным цинизмом, которого вовсе не было у прямодушного в своих стремлениях английского короля.