Джеймс Стюарт прислал поздравления к свадьбе, Джеймс Стюарт прислал свадебные дары. Граф Босуэлл, прищурясь, перебирал безделушки, украшенные королевским девизом «In defens» — столовое блюдо, солонку, шесть кубков, все чеканного серебра, добрый клинок ему и жемчужное ожерелье его супруге. Клинок… воистину, у Джеймса собачье, но извращенное чутье на измену.

— Вот это — в кладовую, — велел он жене, указав на посуду, — а это возьмешь с собой в столицу, и вели пошить тебе платье, достойное таких жемчугов…

— Ты везешь меня в Эдинбург? — удивилась Агнесс.

— Только из-за этого, — усмехнулся Патрик, положив ладонь на ее уже круглящийся живот, — пусть поглядят и сдохнут от зависти.

Во множественном числе по умолчанию имелся в виду король, до сей поры холостой, но усиленно плодящий бастардов. По забавному совпадению, Уильям Дакр недавно передал Патрику часть денег и послание Кромвеля, тот находился в слегка шатком положении, но уже задумывал новую подлость, ибо Генрих Тюдор утолил свою страсть, и поговаривали, что дни новой королевы сочтены — эта невезучая интриганка родила дочь. Смешно, но ровно так все и вышло, как Белокурый когда-то пообещал мистрис Болейн — он женился не на другой день после ее свадьбы, но на другой год после того, как осень тридцать третьего ознаменовалась столь горьким провалом для Анны. И Белокурый отвечал Кромвелю на редкость сердечным письмом… и зло высмеял вместе с Джеймсом трудности первого министра, и трудности его государя, уже в Эдинбурге, за непринужденной трапезой в личных комнатах короля, за ужином среди избранных и близких.

— Женился? — переспросил Джеймс Стюарт, двусмысленно долгим взглядом окинув порозовевшую Агнесс Хепберн. — Черт везучий… что ж не сказал об этом заранее? Мог бы и оповестить кузена, а то вечно я все узнаю о тебе только через приграничные слухи.

Он так и не открывал Белокурому своего источника сплетен, впрочем, весьма точного.

— У Вашего величества были в отношении меня другие планы? — подчеркнуто церемонно осведомился Босуэлл.

— Не то, чтобы… — пожал плечами король, отводя взор. — Вот если бы ты решил сделать мне приятное… теперь-то что об этом говорить!

Леди Хепберн непонимающе взглянула на мужа — лицо у того на миг приняло свирепое выражение. Поди ж ты, прав был Брихин, когда говорил, что король любит поучаствовать в устройстве судьбы своих бывших любовниц. А, впрочем, короли все таковы, предыдущий Стюарт тоже исключением не был, и примером тому — его собственная, Белокурого, мать, семейная жизнь которой в итоге сложилась столь запутанно.

— Твоя жена — красивая женщина, — бесцеремонно продолжил король, очень долго разглядывая декольте леди Хепберн. — И ты, я вижу, даром времени не терял… что ж, дети мои, любите друг друга, плодитесь, размножайтесь и будьте счастливы! Графиня, вам очень к лицу эти жемчуга, я доволен, что они стали подходящей оправою вашей прелести… носите их почаще и радуйте нас своим постоянным присутствием при дворе.

Граф молчал всю дорогу до Босуэлл-Корта и, только войдя в дом, Агнесс поняла, что муж нем и бледен от злости — первый раз за недолгую семейную жизнь ей выпало наблюдать настоящий припадок фамильной ярости Хепбернов, со всеми особенностями, вплоть до помрачения сознания, до полудюжины ведер ледяной воды, которыми, по приказу Йана МакГиллана, отливали его милость, а графа при том в железном захвате держал — и еле удерживал — сам Хэмиш-Молот.

— Вы бы, — мрачно сказал ей горец, — шли отсюда наверх, моя госпожа, да пусть девушки устроят вас отдельно. Уж не гневайтесь, а лучше будет для всех, коли его милость сегодня переночует один.

МакГиллан обладал какими-то глубинными знаниями о ее супруге, об источнике которых Агнесс остерегалась его спрашивать. За стеной, в холле, муж орал по-гэльски так, что хотелось заткнуть уши и вжаться в шпалеру, только бы укрыться от бьющейся в его голосе бессильной ненависти. Агнесс поднялась, чтобы уйти к себе, но не успела и шагу ступить к дверям, как в комнату, сбросив, наконец, вцепившихся в него кинсменов, ввалился сам хозяин дома — белое лицо, слипшиеся волосы, лихорадочный взгляд, мокрая сорочка, приставшая к торсу. Когда он направился к жене, Агнесс не увидела, но почувствовала осторожное, инстинктивное, перекрывающее движение к ней Йана МакГиллана — и вот тут ей стало по-настоящему дурно. Мужчина, с кривой усмешкой глядевший на нее сейчас, был не ее Патрик, не Дивный граф, не король холмов. Рейдер, грабитель и убийца — да… Иисусе Святый, вовек бы ей не знать такого его лица!

Босуэлл тем временем шагнул к супруге, протянул руку к ее горлу — Агнесс вздрогнула, запрокинув голову, не успевая протестовать, а старый слуга изготовился к броску, но только с треском лопнула нить жемчужного ожерелья, и бусины упруго раскатились по полу в разные стороны, теряясь, скользнули в складки платья… на ладони графа проступила кровь от пореза тугой шелковой нитью, но на шее его жены не осталось и следа прикосновения. Затем он грубо притянул к себе Агнесс и поцеловал — жадно, несыто, насильно сминая ее губы жестким лобзанием — до сей поры он не позволял себе с женой ничего подобного по оскорбительному равнодушию к ее чувствам. Он целовал ее теперь так, как если бы король мог подсмотреть… затем отпустил, долго взглянул в лицо, бросил что-то на гэльском и вышел не вполне твердой походкой.

Графиня осталась стоять посреди комнаты, в кромешном ужасе и полностью ошеломленная. У нее было чувство, словно муж, которого она едва начинала любить, подвел ее к краю неведомой бездны, едва не столкнув туда. И горькое сознание, что она ничего не знает о человеке, с которым связана навек — даже той жизнью, которую уже носит под сердцем.

— Что он сказал? — спросила она МакГиллана.

— Не стоит повторять, моя госпожа, — тот отвел взгляд.

— Куда он пошел⁈

Горец промолчал, но она повторила, и тогда услыхала в ответ:

— Не стоит узнавать об этом, моя госпожа. Ему не следует сейчас оставаться с вами, его милость правильно делает, что заботится о вас и о наследнике…

Граф вернулся на рассвете, улегся спать, а, проснувшись, маялся головной болью и почти ничего не помнил. Агнесс проплакала полночи, ибо при всем своем простодушии первый раз приехавшей ко двору провинциалки прекрасно поняла, где ночевал сегодня ее муж. В постели кузины графа Хантли или у гостеприимной леди Кармайкл. Хорошо еще, если не у проституток Грассмаркета. Неискушенной в темных страстях, имеющей здоровое нутро, ей тем не менее хватило чутья распознать, что так, как целовал Белокурый, свою жену не целуют никогда.

Когда пробудившийся Босуэлл наутро пытался по глотку влить в себя полстакана кларета, чтобы прийти в себя, графиня предстала перед ним бледная, с припухшими глазами, но очень спокойная:

— Отвези меня домой!

Патрик Хепберн, полулежащий в кресле, поднял голову, пытаясь сосредоточить взгляд на жене. После приступов ярости он всегда чувствовал себя больным и омерзительно слабым, что бесило его еще больше, если бы это было возможно.

— С какой стати? — медленно спросил он. — Мы только приехали…

Меткая пощечина едва не оглушила его, от изумления он не успел разозлиться и почти пришел в себя.

— Отвези меня домой, Хепберн! — прошипела его всегда покладистая жена. — Или, видит Бог, я перережу тебе глотку, проклятый король холмов! Не собираюсь спать одна, пока ты бесишься от ревности к королю и блудишь с его придворными шлюхами, подонок! Можешь убираться обратно в Эдинбург, когда вздумается, но я не желаю при этом присутствовать!

Он перехватил второй нацеленный ему в лицо удар, плотно, но безболезненно сжав маленькую руку, притянул к себе сопротивляющуюся Агнесс, прижался лицом к ее животу:

— Спасибо за позволение, дорогая, — сказал не без иронии. — Так и быть, повинуюсь моей госпоже…

Графиня, перестав противиться, охнула сквозь зубы, и, закрыв глаза, Патрик Хепберн лбом ощутил легкий, словно касание птичьего крыла, пинок ребенка в ее чреве.