— Что, Уот, кому первому попортим ночной сон до кошмара?

— Да ты не соскучился, — усмехнулся Вне-Закона, — ты оголодал, Лиддесдейл! Это дело поправимое. Вот Генри Клиффорд, граф Камберленд, новый хранитель Западной марки у англичан, как по мне, вполне подойдет.

— А что прежняя скотина, Дакр?

— А Дакра сместили… за государственную измену.

— Забавно, — не моргнув и глазом, отвечал Белокурый.

Вернувшись в Долину, он первым делом отправился туда, на клятое место, к Найнстен Риг, как делал впоследствии снова и снова — спешившись на пустоши, отпустил поводья коня, бросил на вереск свой плащ и сам упал навзничь, раскинув руки. Над ним плыли быстрые, долгие облака Приграничья в необычайно просторном, прозрачном небе. Нет, конечно, нет больше никакой королевы фей… Он сам — здешний король и повелитель. Последние шепоты детства выветрились из его слуха, а бессмертие души… не то, чтобы он верил в него с большим сомнением, но призраков более не ожидал. Сила древней земли, пропитанной кровью сотен рейдеров до него, в которую лягут сотни воров после него — вот что текло сквозь тело Патрика Хепберна, лэрда Лиддесдейла, сквозь почву, сквозь жесткие корни вереска, сквозь сиреневые соцветия чертополоха, сквозь дурманный запах нагретой солнцем травы. Он мог валяться меж теплых камней часами, и ни одной мысли не приходило в голову, а после глубоко и крепко засыпал, чтобы прийти в себя освеженным и отдохнувшим. Если здесь и бродили тени убитых и убийц, к Хепберну они больше не имели отношения. Йан или Хэмиш МакГилланы по-прежнему караулили лэрда поодаль, под угрозой расправы не осмеливаясь подойти.

Жаркое лето выдалось в Приграничье. Сплетни большого мира не достигали Босуэлла, он сознательно закрывал слух, и только одна история, принесенная со Спорных земель Большаком Грэмом, позабавила графа — надежды его честолюбивого лондонского приятеля сбылись, и скромная подруга Белокурого, Джейн Сеймур, стала королевой, после того, как на тонкую шею гордой Анны упал французский меч. Сухое лето, полное пожаров на торфе — одна искра, и все вокруг занималось. В то лето выгорела половина Джедбурга от невнимательности служанки, оставившей на ночь зажженную свечу… страда и жатва, и тучный скот на летних пастбищах. Первый выезд Белокурого был именно, чтобы проверить упитанность сассенахских коров — и Хепберны дошли почти до Карлайла, оставляя по себе запах паленого и привкус свежей крови. Галлоуэи спускались в обмелевший Лиддел в поисках свежести и прохлады, жадно глотали торфяную темнуюводу.

— Недурно, недурно, — похвалил своего лэрда кастелян Хермитейджа, принимая угнанные стада, дорога которым была на бойню и на ярмарку, — хватки ты не утратил…

Первые несколько недель по возвращению Босуэлл приводил в порядок отчетность — вместе с Джибби Ноблсом. В его отсутствие Болтон и Хей потрудились отменно, однако от уплаты королю двадцати тысяч фунтов в казне семьи до сей поры зияла знатная дыра, закрывал которую Хранитель Марки исключительно с английских денег — тех ли, что получал от Дакра, или тех, что выручал за краденый скот. Он просыпался на рассвете в своей спальне в Южной башне и прислушивался к окликам караульных на стене… солнце медленно заползало внутрь покоев сквозь щели в ставнях, оживляя красками старинную шпалеру с видом осады Хермитейджа еще при Дугласах, резной дубовый ларь с бельем, темный, отполированный прикосновениями стол с кипой бумаг на нем, книгой, оплывшей свечой, установленной на черепок от разбитой глиняной кружки. Никакого роскошества — солдатский, разбойничий притон, но как он был люб его сердцу… заслышав, что лэрд проснулся, в спальню входил Йан МакГиллан или сын его, Хэмиш, с бадейкой горячей воды, с кувшином холодного эля, шуршали в камине, вычищая золу, высекали искру из кремня, и огонь постепенно поселялся в огромном каменном зеве. Лэрд, поеживаясь, выныривал из-под одеяла, требовал эля, долго пил, потом падал обратно в постель, на нагретое за ночь место, закидывал руки за голову и лежал, уставясь невидящими глазами в тяжелое сукно балдахина… думал. Еще позже, если его милость решительно не желал покидать спальню до полудня, в дверь осторожно скреблась хорошенькая Мэг МакГиллан с подносом, уставленным простой, но сытной едой — потаж, хаггис, сыр, свежий хлеб, масло. Лэрд жестом отсылал ее, по-прежнему лежа, что-то жевал лениво, снова тянулся за элем, снова вставал облегчиться, звал Хэмиша, одевался, потягиваясь, терпел возню брадобрея у своего лица, доводимого до гладкости почти каждый божий день, бывал ли он при дворе или в Долине, затем спускался в холл…Йан МакГиллан теперь везде таскал дочку с собой, опасаясь, как бы пылкая девчонка не влипла без присмотра в какую-нибудь историю. Так он привез в то лето ее с собой в Хермитейдж. Вот тут-то Мэг как раз и влипла — по уши втюрилась в Патрика Хепберна.

Женское население Хермитейдж-Касла по-прежнему, как во времена первого появления Белокурого в Караульне Лиддела, составляли две категории: приличные замужние дамы, жены и подруги приграничников, и все прочие — прачки, кухарки, горничные, швеи, девушки, которых простучали до донышка охотники за сладким, которым просто нравилось менять парней, тем паче, что на верхушке пирамиды, во главе своры самцов, живущих грабежом и резней, постоянно разрываемых похотью, стоял сам Белокурый граф Босуэлл, изящно сочетающий в себе красоту с обаянием, мужскую силу и чувство юмора, ухватки насильника и манеры лорда.

Мэг росла у тетки-монахини, прислужницей в монастыре Нанро, неподалеку от Хейлса, лэрда Лиддесдейла последний раз видела очень давно и потому была ошеломлена и очарована его милостью глубоко и необратимо. Патрик же с детства считал МакГилланов каким-то естественным продолжением себя самого, как конь или клинок, хотя и одушевленным, и вообще у него в привычке было держаться с личными слугами хоть на некотором расстоянии, но просто. Он порой шутил с Мэгги, когда та стелила ему постель или чинила белье, безобидно и весело, как с младшей сестренкой, и в какой-то мере почитал ее таковой, а порой и не замечал вовсе. Он и не думал, какую бурю поднимает в шестнадцатилетней Мэг своими ласковыми поддразниваниями, тем паче, обычно и она отвечала ему, храбро и весело. Девушка томилась, сама не зная, почему, но совсем скверно дело обернулось, когда, проходя коридором до кухни, она случайно услыхала обрывок разговора между Энни-посудомойкой и рыжей Бесс, швеей — отчаянней их в замке девчонок не было…

— Ну, я и говорю ему: ваша милость, лэрд, вы уж полегче, а то до печенок достаете, как глубоко долбите меня. А он засмеялся этак, как он умеет, и отвечает: Бесс, я тебе и половины не вставил пока, терпи, мол, детка, у Хепбернов у всех такое в штанах…

— Брешет, — убежденно возразила Энни. — Тут в Караульне половина гарнизона — Хепберны, а я ни у кого не видала подобного.

— А то ты с половиной гарнизона переспала! — усомнилась Бесс. — Так я потом рассмотрела, когда он свою штуку мне в рот засунул, толстый он у него и длинный, чисто как у этого его проклятущего жеребца…

— Да ладно! — не поверила Энн, которой еще не выпала честь узнать лэрда Лиддесдейла с этой заманчивой стороны.

— Ну, может, немного меньше… Но сладко с ним, Матерь Божья, как ни с кем не было! Наш лэрд, дай Бог ему здоровья, мужчина в силе! Всю-то ночку меня охаживал…

Мэг, не дыша застывшая в дверном проеме, помимо воли вообразила себя с жеребцом его милости, только немного меньше, и миски валом посыпались из ее рук.

— Да тихо ты! — цыкнула на Бесс быстроглазая Энни, заметив ее. — Ты не одна тут…

— А! Малютка МакГиллан, папочкина радость! — Бесси смерила Мэг с ног до головы насмешливым взглядом. — Пусть знает, куда приехала. А ей-то что, другая дорожка выпадет, думаешь? Небось не из благородных! Пискнуть не успеет, а окажется под ним на спине, и ноги врозь, он же трахает все, что шевелится… Эй, Мэг, ты у нас нетронутая? Вот он-то тебя смачно раскупорит! — и Бесс сделала непристойный жест.