Он сам еще тогда в это верил.

Кессфорд гневно грянул пастырским посохом о землю, архиепископская митра на его голове тряслась от ярости:

— Ты за это поплатишься, Босуэлл… быстрее, чем думаешь!

Снаружи опять начинался гвалт ссоры между Керрами и Хепбернами. Йан МакГиллан просунул голову внутрь шатра:

— Ваша милость, гнать их в шею, что ли, уже?

Его чуть не сбил с ног багрово-апоплексичный от злобы Тарн Керр, выламывающийся вон, навстречу своим бойцам.

— Итак, — обратился Белокурый к англичанину, присаживаясь к столу. — На чем мы с вами остановились, милорд?..

Вечный мир получил свои гарантии.

Под договором на пергаменте теперь красовалось H, перечеркнутое завитком E — Hepburn, Earl. И гербовая печать с оперенным боевым шлемом.

Когда дороги просохли, Белокурый вновь начал выезжать по окрестностям — по осени изучив ближние холмы, он мог бы теперь найти в них дорогу к дому откуда угодно, и только одно место, из детских страшных сказок, постоянно ускользало от его взора, словно зачарованное.

— А что, дядя, далеко ли до Найнстен?

— До чего? — не уверенный, что расслышал верно, переспросил Болтон.

Они завтракали в холле за господским столом, кастелян привычно похмелялся после вчерашнего ужина, а потому слух, зрение и настроение дяди оставляли желать лучшего.

— До Найнстен Риг? — повторил граф.

— А какого черта там тебе понадобилось? — уточнил Болтон недружелюбно.

— Я тебя спросил, далеко ли.

— И пяти миль не будет… но зачем тебе, Патрик?

Белокурый первый раз наблюдал на дядином лице этакую смесь эмоций. До сей поры он и не подозревал, что медведь Болтон может вообще чего-то бояться — здоровенный, почти сорокалетний, до самого донышка души закопченный налетчик… но это страх, самый настоящий, сейчас на миг показался в его глазах.

— Много слышал… хочу сам посмотреть.

— Там нечего смотреть. Девять камней по кругу вкопаны в землю. Всё.

— А, ты, значит, дядя, был там… и два из них стоят внаклонку, подпорки ведьмина котла?

— Ну да, — сознался Болтон неохотно, — но и всё. Говорю тебе, смотреть не на что. Все мы там были, Уилл, Джон и я, кроме Адама, и только младшенький, вроде тебя, ходил в одиночку. Но ему положено дразнить дьявола, он — священник. А остальным это вроде как — дернуть козлоногого за бороду да не обоссаться со страху. Но мы это делали до того, как стали хозяевами на земле — молодому дурачью простительно.

Патрик откровенно забавлялся дядиным смущением.

— Уильям де Сулис помер от голода в темнице Дамбартона, — сообщил он дяде.

— Уильяма де Сулиса сварили заживо среди тех камней, — не уступил лорд Болтон, — обернув в саван из свинцового листа.

— Ты что, в это в самом деле веришь?

— А зачем в это верить? — непонимающе переспросил дядя. — Если оно все так и было? Я же показывал тебе могилу убитого им Килдэра, которого держали на остриях пик под водой в Хермитейдж-уотер, пока тот не задохнулся? А Армстронг, лорд Мангертон? А каменный мешок, в котором заморили голодом Александра Рамсея? Это все было здесь, вот тут, в этом самом Хермитейдже, и это такая же правда, как ясный божий день, и почему я тогда должен сомневаться в Найнстен Риг? А вот тебя-то что за черти туда несут? Или ты не знаешь, что на том месте ни трава, ни вереск уже двести лет не растут, и душа дьявола Сулиса в сумерках разговаривает с путниками из-под земли? А кого он ухватит за горло, заговорив, тот вместо него пойдет к сатане, а Сулис возродится в его теле?

— Бабьи сказки.

— Бабьи не бабьи, а мертвецов в каменном кольце до сей поры находят.

— Странно было бы, если бы нет — отличнейший способ замести следы, дядя. И никто не виноват, это же покойный поганец Сулис… в общем, у тебя есть выбор — или поехать со мной, или я поеду один.

— Ты спятил, — убежденно произнес Болтон. — Никуда я с тобой не поеду, конечно же. И никто не поедет. Даже лучше не спрашивай у ребят.

— Я и не стану спрашивать, — удивился Патрик. — Я прикажу, я, вообще-то, лэрд…

— Сулис, — веско сказал дядя, — вообще-то тоже был лэрдом, а заживо сварили, как миленького. Как бы тебе не огрести от своры, если поведешь их к тем клятым камням. А если еще и встретишь там призрак этого дьявола…

— Ты полагаешь, — Босуэлл потащил из-за ворота сорочки шнур нательного креста, — что это вот не справится с какой-то там заблудшей душой Сулиса?

— Я так не сказал, — сдался Болтон. — Это, конечно, да… но не ходи ты туда, прошу тебя! Недоброе место, и слава недобрая, много чего там странного было, и народ начнет болтать невесть что, коли ты там задержишься…

— Ну, можешь встретить меня оттуда еще до заката, с двумя дюжинами ребят, если не струсишь окончательно, — ехидно предложил граф.

— Делай, как хочешь… ты — лэрд, тебе видней. Мое дело предупредить. А котел Сулиса, в котором его сварили, между прочим, до сей поры у Бранксхольмов в хламовнике запрятан, как величайшая драгоценность! Я его сам видел!

Но Патрик уже крикнул, чтоб седлали Раннего Снега.

Вслух честя дядины суеверия, Босуэлл опять полтора часа проблуждал в холмах, никак не выходя на искомое место. Тут и впрямь поверишь в зачарованность… время близилось к полудню, когда Патрик добрался до Найнстен Риг. И сильно удивился, как близко находились от замка проклятые камни — Караульня в самом деле виднелась на горизонте, в тени западных гор, хотя и совсем крохотная вдали. Граф отправился из замка один, но единственный человек, тем не менее, все равно пошел по его следам — тот самый, из-за которого и началась вся эта история с Найнстен, Йан МакГиллан. Горец, в отличие от господина, живо верил в чертей, в духов, в ведьм, в проклятие рода Сулисов, однако еще живей всего этого он верил, скажем, в Армстронгов или Маршаллов, тех, что ушли из-под милосердного клинка Босуэлла. Графу не следовало выезжать одному, но граф до сих пор не желал понять этого. И МакГиллан залег на вереск футах в двустах от Босуэлла, который спешился и теперь вел в поводу Раннего Снега к девяти камням.

Камни как камни, серые, плотные, примерно в половину его роста, а большая часть — и вовсе по колено. Он коснулся ладонью одного из них, неуверенно погладил шершавый бок… подождал, погладил еще. Валун был холоден на ощупь, и ничего не произошло. Ранний Снег всхрапнул и дернул поводья в его руке — коню не нравилось это место. Когда он отпустил поводья, жеребец тут же потрусил в сторону, встал футах в пятнадцати, внизу, в отдалении. А Белокурый выбрал камень повыше, сел возле, прислонился к нему спиной.

Здесь рос вереск, мелкий, темный, будто подпаленный адским пламенем. Патрик и сам не знал, чего ждет в этом странном месте, посещавшем его сны в далеком детстве, в Сент-Эндрюсском замке, воистину в другой жизни. Последний раз о волшбе, о дуун-ши, о проклятых душах он задумывался примерно тогда же, когда еще жив был прадед, кому он поверял свои страхи. Прадед в ответ приводил его молиться в часовню, кропил святой водой, благословлял на добрые думы, и темный ил детской души, еще наполовину дикой, звериной, колдовской, оседал, мальчик успокаивался. Джон Брихин, с его вольномыслием, лишен был поэтического восприятия окружающей действительности и куда меньше пригоден для разговоров о волшебных тварях, сдается, он и не верил в них вовсе, да и некогда было обсуждать… а вот теперь хриплый хайленд-гэльский говор МакГиллана заново звучал в памяти графа, уже не мальчишки, воина, но в глубине души, под иронией и насмешкой — по-прежнему необоримо суеверного.

Что, собственно, могло ждать его здесь? Даже ветер пел по-иному, протекая меж наклонных камней, путаясь в редкой траве. Мог открыться холм. Дуун-ши тогда забрали бы его к себе, польстясь на красоту, сделали бы кравчим или стремянным королевы фей… какова она, интересно? Томас Лермонт провел у нее три десятка лет, вернулся в свой край угрюмым стариком, но вскоре умер, не перенеся разлуки с госпожой. Пастух Эльфин Ирвинг был так хорош собой, что она и вовсе не вернула его обратно. А он, он сам? Джен Хоум пела для него про серебряный дух холма, и понятно, кого имела в виду… если он — король, то где его неблагословенная королева? Где она, женщина, которая возьмет его душу в обмен на любовь, на вечную жизнь? Патрик Хепберн закрыл глаза, чутко прислушиваясь, но холмы молчали — ни бубенцов, ни смеха, ни музыки. Только ветер, только шорох вереска.