— И в брачную ночь тоже? — улыбаясь, уточнил Белокурый.

У дамы хватило совести залиться румянцем:

— Как вам не стыдно, негодник… а вы, оказывается, еще красивей, чем я вас запомнила!

— Вы смущаете меня, леди. Уж если я показался вам красивым тогда, в крови, грязи и с отметинами от тумаков вашего кузена на лице…

— Оу! — сказал Том. — Какие вы пылкие, друзья мои! Белокурый, я могу на тебя положиться? Ты не покусишься на честь моей соседки?

— Прямо здесь, в коридоре? — возмутился граф. — Нет, конечно.

— Тогда я вас оставлю, похоже, вам есть, что вспомнить, — и, хохоча, Томас растворился в конце галереи.

— Разнесет теперь по всему Уайтхоллу, сплетник, — усмехнулся Патрик.

— О нет! — отвечала леди Хоуп. — Иначе я кое-что порасскажу про соседа тоже, и король ему уши надерет… Не чаяла увидеть вас в живых. Как все-таки вас зовут, загадочный и волнующий разбойник?

— Патрик Хепберн, — улыбаясь, представился Белокурый. — Граф Босуэлл, лэрд Лиддесдейл. Надеюсь, ваш брак в самом деле стал счастливым, леди, в воздаяние за ваше доброе сердце.

— Вы как в воду глядели, граф… хотя мой супруг крайне плох здоровьем, и лекари обещают ему не больше года жизни, — леди взгрустнула, но потом со значением посмотрела на собеседника. — Единственное его желание, которое я, к моей глубокой печали, пока не смогла выполнить — это иметь сына…

— Что-то подсказывает мне — у вас будет сын, — крайне серьезно сообщил Белокурый.

— Вы думаете? Вашими бы устами, граф…

— О, уста тут не при чем совершенно… я шотландец, мы чуем такие вещи. И, полагаю, леди, что все тайные, заветные мечты рано или поздно должны исполняться. Кроме того, за мною должок… длиною в жизнь. Я могу что-нибудь сделать для вас?

Путешествуя, Патрик для собственного удобства и путаницы среди любопытствующих носил на горский манер дареный ему кузеном тартан «гордон хантли», а, стало быть, только выше пояса выглядел, как человек цивилизованный. Леди Хоуп медленно оглядела его с ног до головы, пытаясь отрешиться от мысли, что за сокровище хранит граф под тартаном… вот эти его шесть футов роста, широкие плечи, крепкая шея, подбородок с ямочкой, светлые кудри, изумительно правильные черты лица, насмешливые синие очи, прямой нос, изящная, нежная линия губ… он был так невообразимо хорош собой, что сердце Мэри-Энн пропустило удар.

Голова бешеной лошади на плечевой броши… она глядела на спорран, и у нее перехватывало дыхание. Дикий северный жеребец.

— Леди? — переспросил Белокурый с усмешкой, проследив ее взгляд.

Его голос словно снял заклятие, наложенное его же красотой. Глаза женщины потемнели, граф восхитился такой откровенностью:

— Для начала поцелуйте меня, чертов шотландский рейдер!

И когда он незамедлительно и охотно исполнил приказ, отдышавшись, она прошептала:

— И почему бы вам не обмануть ожидания Тома Сеймура? Да, пожалуйста, граф, немедленно, здесь и сейчас, сейчас же! Я грезила об этом долгих три года…

Спустя два месяца леди Хоуп отбыла в Уилтшир вместе со счастливым супругом, будучи, наконец, в тягости, а Белокурый таким образом стал родоначальником новой ветви Хоупов из Грейриверсайда.

Но одной случайной встречи он ждал со вниманием, ибо с этим врагом не раз сталкивался в рейдах, оберегая от него — тоже шотландца, тоже приграничника — свои поля и своих людей. Граф Ангус, его дочь от Маргариты Тюдор, его брат, дядя и их кинсмены вот уже три года обретались при английском дворе. Ангус сдал Танталлон после долгой осады, но, бежав из Шотландии, обосновался при дворе бывшего деверя, время от времени нанося болезненные удары по землям короля Джеймса. Он имел земли на севере Англии, содержание от Генриха Тюдора и твердое обещание короля способствовать его восстановлению на родине в прежних правах, и Генрих даже в самом деле неоднократно писал о том племяннику, но Джеймс и слышать не хотел ничего, даже отдаленно звучащего как «Дуглас». Этим своим положением — лживым, униженным, несвободным — граф Ангус был обязан в том числе именно ему, Белокурому. В начале августа двор пребывал в Хемптон-Корте, в те поры — любимой резиденции Генриха. В ожидании выхода короля из кабинета придворные заполняли собою Большой холл, солнце струилось меж резных дубовых балок, напоминающих ребра Ионова кита, сытого этими жертвами суетности и тщеславия; окруженный десятком ближних, граф Босуэлл повествовал придворным дамам очередную душераздирающую историю из дикого быта северных кланов, когда…

— Вот как, брехливый щенок поменял хозяина? А я-то думаю, что за голожопый горец тут светит своим хозяйством…

Дамы стушевались, переглянулись, повисла пауза. Не узнать этот голос и эту манеру было затруднительно. Патрик обернулся — и вот они, в полной красе… сам Ангус, его братец Джордж Дуглас Питтендрейк и бывший провост Эдинбурга Дуглас Килспинди Серая сталь со своей неизменной усмешечкой на тонких губах. А также ведьма Хоппар, бывшая леди-казначейша, вместе с дочерью Ангуса от старой королевы Маргариты. Все черти ада в ряд! Но Ангус помнил пылкого мальчишку и обратился к нему соответственно, а обернулся-то к графу уже бывалый рейдер, с доброй закалкой приграничного разбоя и двух лет тюремного одиночества…

— Далась же вам моя задница, дядя Ангус, — отвечал Босуэлл спокойно, чуть укоризненно. — Неужели вы испытываете к ней греховный интерес?

Молодая девушка, укрывавшаяся за широкой спиною Ангуса, залилась румянцем. Темные глаза, продолговатое породистое лицо, лишенное привлекательности даже сейчас, в юности, длинный фамильный нос, который с неизбежностью выдает в ней кровь Дугласов… Босуэлл окинул ее взором, а после молвил, обращаясь к Ангусу:

— А дочка-то как подросла, дядя!

А, затем, непосредственно к Маргарет:

— Леди, желаете познакомиться поближе?

И улыбнулся ей.

Так улыбнулся, словно не было возле девицы взбешенного отца, плотной стены кинсменов, словно никого сейчас не было, кроме них двоих, словно в уединении спальни уже совлекал с нее, трепещущей, последний покров… и по тому, как брызнули злые слезы из глаз Маргарет Дуглас, понял — ощутила, сучка, и захотела.

Том Сеймур восхищенно присвистнул. Такого представления видеть ему еще не доводилось. Арчибальд Дуглас изменился в лице, рука Питтендрейка легла на дагу за поясом, глаза Килспинди блеснули льдом.

— Ты, похотливый ублюдок! Я тебя своими руками охолощу, посмей только подойти к моей дочери ближе, чем на десять футов!

Белокурый со лживых уст своих снял, послал девушке воздушный поцелуй:

— Не слушайте его, прелесть моя, я к вашим услугам… когда пожелаете. Пошли, Том, — кивнул он Сеймуру, — драки не будет, а жаль.

Если нельзя выбить противника из круга, проще отступить, пока он совершенно невменяем от злости.

— Зачем так кричать, Арчибальд, — глядя Босуэллу вслед, очень спокойно произнесла Изабель Хоппар, — он все равно вас не слышит. Пойдемте, леди Маргарет, вам надо прийти в себя после этого безобразия.

Маргарет Дуглас вскоре вернулась к своей подруге и двоюродной сестре Марии Тюдор, всячески оберегаемая семьей от любого соприкосновения с Белокурым, двор, избегнув угрозы потницы, вернулся в Уайтхолл с приближением осени, и сам Патрик Хепберн собирался вернуться домой не позже сентября — с полным удовлетворением от праведных трудов при особе Генриха Тюдора.

— Он здесь!

Если Босуэлл не испытал сердечного тепла при встрече с кровным врагом, то об Ангусе можно было сказать тоже самое. Граф Ангус, бывший всесильный регент Шотландии, пылающее сердце Брюса в гербе, оторванный от всего самого дорогого, развенчанный из некоронованного короля долин, утруждающийся жалкими рейдами на Шотландию во главе английских войск… Бог ты мой, как низко падение, как глубока бездна!

Питтендрейк, стоя у камина, барабаня пальцами по резной доске ширмы, промолчал было, но брат слишком очевидно ждал ответа. И согласился, с легким неудовольствием: