— Ральф, тупое животное! — блондинка визжала, словно это ей родственник отпустил оплеуху. — Не смей бить его, подонок! Если уж ты не в состоянии сдержать свои зверские инстинкты, сделай так, чтоб это происходило не у меня на глазах! Ральф, ты обещал! Я хочу праздник, я имею право на праздник, я первый раз выхожу замуж, ты, скотина, имей уважение к даме!

— Вздерну его в назидание остальным, — пожал плечами бравый барон Рэби, — вот и будет у тебя праздник! А потом мы славно повеселимся!

— Ты с ума сошел! Джордж, скажите ему! Ты что, хочешь, чтобы мне в брачную ночь снились висельники⁈

— Тебе вообще не придется спать в брачную ночь, верно, Джордж? — здраво возразил Ральф Невилл.

Мужчины заржали, Джордж самонадеянно улыбнулся, а Белокурый под шумок подарил невесту таким взглядом, что та зарделась, как и полагается скромнице. С его практической точки зрения, Джордж вообще не был способен посягнуть на честь новобрачной, не отдав Богу душу. И он продолжил пристально разглядывать леди, медленно, тщательно, с ног до головы — стоя со связанными руками в окружении сассенахов, с опухающим от удара лицом, в разорванной рубахе, налипшей на ноющую рану, с растрепанными светлыми кудрями, нахально прищурясь и улыбаясь в невероятном апломбе, свойственном только Хепбернам. С минуту они играли в переглядки, и от того, видимо, что игра происходила на полдороги до петли, и это была, с изрядной долей вероятности, последняя дама, откровенно им любовавшаяся, Хепберн ощутил известное стеснение в чреслах. Невеста прекрасно видела, что волнует его, и это не могло ей не польстить, а от долгого взгляда дерзкого рейдера ее кинуло в дрожь, затем в жар…

— Эй, ты, что пялишься! — и на сей раз опять прилетело в живот.

От третьего художества Вестморленда он отдыхивался и кашлял довольно долго — граф прекрасно знал, куда бить, поэтому на некоторое время Хепберну стало не до девицы, которая опять вопила, как резаная, и поливала своего родственника такими словами, что краснели даже меднорожие стражники. Прекратить эти визги можно было только одним способом — дать ей то, что она, стерва, просила. А просила она жизнь Белокурого.

На очередном витке воплей Ральф Невилл взялся за голову:

— Заткнись ты, чертова кукла! Жаль, что ты уже не принадлежишь моему дому — сек бы тебя до полусмерти за такое поведение, неприличное даме! Джордж, да присмотрите, наконец, за своей суженой, я уже оглох! Надо же, какая чувствительная выискалась… Хорошо, хорошо, ты не получишь от меня подарка к свадьбе, маленькая дрянь, но этого мерзавца я повешу после того, как вы уедете! Довольна?

— О да, дражайший кузен! — пропела блондинка таким сладким голосом, что трудно было поверить, что этот ангел на протяжении последней четверти часа произвел и поддерживал чудовищный скандал. — Благодарю тебя, Ральф, дорогой мой, ты — воплощенная куртуазность!

И, когда Белокурый снова встретился с ней взглядом, прежде чем его уволокли из холла, она — Патрик мог бы в том поклясться! — чуть улыбнулась ему.

Решетки в окне не было, и оно даже было достаточно просторным, чтобы в него прошел человек, и Белокурый смотрел на него неотрывно, словно кающийся — на образ Живого Бога Милосердного, однако счастья это не прибавляло. Руки развязали только затем, чтобы надеть чистенькие, будто именно его дожидавшиеся кандалы, цепь от которых была вделана в стену. Но даже, не будь он закован, выбраться из окна по наружной кладке башни со второго этажа донжона… Ральф Невилл отвел «графу» отдельные покои не из любезности, Патрик с неприятностью подозревал, что обещание вынуть кишки по-прежнему остается в силе, и следовало с часу на час ожидать визита самого хозяина, а коли не повезет — так и его палача… кто бы подумал, что подробности смерти Ублюдка Додда пригодятся ему так скоро! Усилием воли отогнал он от себя эти мысли. Если уж умирать, и умирать мучительно, ни к чему думать о том заранее, маета одна. Рана на груди почти перестала ныть, но промыть ее было нечем — как бы не загноилась. Он прислонился затылком к стене, закрыл глаза, пытаясь дремать — сон вернул бы ему немного сил. Но и там, на границе сознания, мелькали темные тени в застенке, играл багровым цветом огонь жаровни под «исповедником», скрежетали валы дыбы…

Белокурый открыл глаза и прислушался. Звук, который вторгался в его полусонный бред, раздавался определенно снаружи. Где-то тихо поскрипывало — словно царапался крупный кот — железом по камню. Где-то по наружной стене башни… может быть, ветром раскачивает цепь подвесного фонаря. Однако нелепая надежда на миг зародилась в его воображении…

А осторожный, крадущийся скрежет все приближался, иногда опасливо замирая, как если бы производящий его выжидал удобного случая и потом вновь принимался за работу. А затем в угасающем вечернем свете в карниз окна снаружи, найдя расщелину кладки, воткнулся нож.

Довольно знакомый нож, что делало эту встречу еще более невероятной.

За ножом последовала рука, другая рука, а после — весь гость целиком.

В узкую прорезь окна проскользнул, словно угорь в садок, никто иной, как Роберт Эллиот собственной персоной. Плюхнулся на пол, встал на ноги, отряхнулся и с чувством глубокого удовлетворения осмотрел прикованного к стене Босуэлла:

— Как дела, Белокурый?

— Вполне, — сдержанно отвечал граф.

— Как мило ты смотришься в кандалах, лэрд, — хохотнул Робби и наклонился к Патрику совсем близко, но так, чтоб тот не смог достать его. — Воспользоваться, что ли, моментом? — и недвусмысленным жестом опустил руку на гульфик.

— Ах ты, недоделанный ублюдок! — прошипел Белокурый, лишаясь дара речи от злости, глаза на бледном лице горели ровным синим пламенем, как у кота. — Только попробуй подойти, я с тебя и закованными руками шкуру спущу!

Эллиот заржал, совершенно не стесняясь вероятной охраны за дверью.

— Дууууураааааак! Прости Господи, какой ты дурак, мой лэрд! — и, тут же поменяв тон разговора на деловой. — Руки береги…

Расковать Белокурого он не мог, но мог ослабить раствор меж камней, где в стену была вделана цепь ручных кандалов. И приступил к делу без промедления, ведя самую непринужденную беседу.

— Откуда ты взялся, Робби?

— Откуда и все, мой лэрд — мама родила, Царствие ей Небесное, бедняжке.

— Я не про то…

— Болтон орал, что повесит каждого второго из вернувшихся, ежели с тобой, Белокурый, случится неприятность в английском плену — почему, мол, бросили тебя, не отбили. И так мне не хотелось оказаться вторым…

— Странно, почему не каждого первого…

— Может, и каждого первого, к тому моменту, как мы вернемся. Патрик Болтон на расправу скор.

— А мы вернемся, Робби? Как ты собираешься выкрутиться? Ты же влез в волчью яму вместе со мной…

Это, в общем-то, было правдой. Легкий на руку Роберт Леди Эллиот по своей воле, как певчая птица, вошел в запертую пыточную клетку донжона замка Рэби, и еще неизвестно было, удастся ли ему так же отсюда выпорхнуть… любой случайный звук, привлекший внимание охраны снаружи, мимолетный порыв ветра, отнесший в сторону свет факела и вырвавший из тьмы силуэты беглецов, да просто — караульный отряд, обходящий дозором замок внизу, и песенка спета. И не завтра, а сегодня они оба окажутся в петле или под клещами палача, невзирая на вопли нервной кузины Вестморленда.

— Конечно, вернемся. Как-нибудь. Что-нибудь да получится, не может же быть, чтобы ничего не получилось… а потом, ворам и влюбленным везет. Сассенахи не держат стражи внизу донжона, незачем, вот на том и сыграем. Там внизу только глубокая канава, полная дерьма.

— И как же ты проник сюда, если так?

— По воздуху, лэрд, — глаза Роберта смеялись, — неужели твой сиятельный нос не чует этих ароматов? Будет возможность опробовать их вблизи… и если веревка выдержит двоих, к утру мы будем уже очень далеко.

— Ты пришел один?

— Обижаешь! Леди Эллиот не путешествует без мужчин своей семьи. Я оставил десяток в пяти милях отсюда и пятерых — под самыми стенами. А Болтон идет навстречу. Если нас зацапают здесь, в замке, пятерка донесет ему, что пора поторопиться.