Так же неторопливо Патрик Болтон выпрямился, лицо его было тронуто яростью, а Леди Эллиот улыбался.

Шесть верховых разъехались по трое в сумерках каждый на свою сторону.

Следующие четыре с половиной месяца Болтон провел в выматывающей погоне за Робом Эллиотом, потеряв свыше полусотни человек и дважды будучи сам крепко ранен, пока Босуэлл из-за решетки не прекратил своей волей эту братоубийственную резню, пригрозив лишить дядю дарственной на манор в Болтоне. Это был удар ниже пояса, и Патрик-старший не общался со своим лэрдом несколько недель, втайне, впрочем, сознавая, правоту племянника. Тут все было прекрасно и по-рыцарски справедливо, кроме одного — Джеймс Стюарт посчитал поведение Роберта окончательным вызовом королевской власти, а Босуэлла — по-прежнему покровительствующим убийце. За вассала, известное дело, платит тот, кому он служит. Нищие на паперти перед Сент-Джайлсом с жалостью поговаривали, что молодой Босуэлл, по-видимому, будет обезглавлен.

Шотландия, Мидлотиан, Эдинбург, апрель 1530 — январь 1531

Первое, о чем он просил Брихина — не извещать мать. Ему невыносимо было даже вообразить ее в толпе возле эшафота. Первое, о чем подумал Брихин — как он скажет Агнесс. Непонятно, на какую ухмылку фортуны, всегда, впрочем, благоволившей ему, еще рассчитывал Джон Хепберн, но он утверждал и теперь, что надежда есть. Этой надеждой были переменчивое сердце вечно колеблющегося Джеймса Стюарта и не до конца обескровленная мошна семьи, однако, получив известье о том, что король склоняется к тому, чтобы окончательно лишить себя его общества, Белокурый сделался на редкость спокоен. К нему вернулось самообладание, уверенность в себе, деятельность, почти ровное расположение духа. Из больного подростка, каким он промучился последний год, Патрик Хепберн вновь сделался мужчиной. Был только один вопрос, который всерьез волновал его, но он решил, что попросит Брихина провести с ним последнюю ночь, перед казнью, тогда и поговорит. Пока же надо было избавить себя от назойливых мыслей о близкой смерти:

— Принесите мне книги.

— Какие ты хочешь?

— Да любые, дядя, мне все равно… Писание. Цезаря, Цицерона, Овидия… я лучше всего Гомера выучу наизусть, но не могу позволить себе потерять рассудок…

В итоге он выучил наизусть не Гомера, но Екклесиаст. Оно наиболее подходило тогдашнему настроению Патрика Хепберна. «Есть зло, которое видел я под солнцем, и оно часто бывает между людьми».

— Почему бы тебе просто не попросить короля о помиловании? — спросил Брихин, пристально наблюдая за ним, склонившимся над страницей. — Уверен, он только того и ждет… Эллиота возьмут со дня на день, еще никому не удавалось так долго уходить от погони даже в Спорных землях. Мир, заключенный тобой, он разорвал еще до Рождества, и рейдеры уже пополнили свои кладовые, значит, он опять сможет их стричь… прошло довольно времени, чтобы можно было сказать, что ты достаточно наказан за самоуправство в переговорах. Тебе нужно только попросить.

— Никогда, — граф, улыбнувшись, поднял глаза от «Tristia», — я никогда этого не сделаю, я ведь уже говорил вам. Если кому и угодно просить — пусть Джеймс Стюарт просит о помиловании меня, за мои поруганные честь и свободу, преданность и верность.

— Значит, это сделаю я.

— Если это сделаете вы, дорогой дядя, я потребую у канцлера Данбара церковного суда и дам свидетельские показания о том, как умело вы нарушаете христианские заповеди своим неправедным образом жизни, а тогда уж… жирное пастбище в Брихине вам более не грозит!

Джон Хепберн на мгновение онемел — что значит, достойный ученик! Угроза не столь его впечатлила, сколько то, что Белокурый Босуэлл, отсидевший на Эдинбургской скале в одиночку почти год, накануне плахи способен метко и точно огрызаться. Патрик смотрел на него с фамильной усмешкой, чуть приподняв бровь, любуясь произведенным эффектом, но дядя, придя в себя, рявкнул на него так, что любой бы опознал в этом всегда уравновешенном священнике подлинного сына Белой Лошади:

— Парень, тебе всего восемнадцать, и ты готов пойти на корм червям из-за нескольких ничего не значащих слов⁈

— Они ничего не значат для вас, Джон Хепберн, а для меня они значат часть меня! Хотите, я лучше дам отрубить себе правую руку⁈

Впервые Джон Хепберн покинул племянника, сопровождаемый неприятным чувством собственного бессилия. Вслед ему неслось:

— Слышите, вы! Не говорите моей матери! И я хочу лежать в Лиддесдейле!

В мае Джеймс Стюарт вместе с королевой Маргаритой отправился в поездку по стране — на север, в Абердин, ближе к гэльским горским кланам. По дороге они приняли гостеприимство приора Сент-Эндрюса, епископа Морэя, Патрика Хепберна Бинстона. Роскошь приорова двора неприятно поразила молодого короля, но Морэй был так подл, так восхитительно раболепен, так сладострастно расстилался у ног государя, что под конец Джеймс оттаял и начал признавать за мерзавцем некое пошлое обаяние. Он даже перестал обращать внимание на сожительниц епископа и его незаконнорожденных, кишмя кишащих в замке. Рассуждая о делах минувших, о прежних хозяевах города, «повелитель шлюх» словно бы невзначай коснулся имени тезки, Дивного графа…

— Подумать только, мальчишка, едва дорос в седле сидеть, а так был возмущен, когда кто-то сказал ему… ну, вы же знаете, мой король — нижайше прошу прощения, дорогая мадам — что поговаривали о его матери. Хотя ведь быть бастардом короля — великая честь и милость, что уж скрывать-то… ан нет! Его это не устраивало!

Морэй расхохотался так, что все его волны жира перешли в колебание — от брюха до подбородка.

— Мне о нем доброго слова не найти, щенок заносчивый, и все тут. Спасибо, хоть вернул место, которое мне и принадлежит по праву, однако, да будет позволено молвить…

— Ну, говорите же, приор! — подбодрил его Джеймс нетерпеливо и раздраженно. — Что там у вас еще…

— Он изрисовал, исцарапал все окна вашими монограммами, сир, — задушевно и заманчиво произнес Морей и улыбнулся. — До того, как в шестнадцать отправился ко двору… Я не менял стекол, хотите взглянуть?

Джеймс Стюарт ощутил очень неприятное колебание в сердце своем.

— Но разве могут детские каракули служить к оправданию взрослого мятежника? — удивилась Маргарита Тюдор. — Знаете ли, Морэй, этот ваш тезка ведь до сих пор отказывается покаяться в своих грехах перед Его величеством!

Его величество никак не ответил матери. В его памяти всплыло нечто давно забытое, но вернувшееся в необычайной остроте сейчас, в этом замке, где Дивный граф провел большую часть своей жизни… хмельной от тоски мальчишка на троне и другой, синеглазый, уже успевший сцепиться с Ангусом — у ног сюзерена:

— Ты мне нравишься, Хепберн.

— Да и вы мне тоже, Ваше величество…

Король еле слышно вздохнул и нахмурился. Помня все поношения, которые Морэй прежде изливал на своего предшественника на посту приора, трудно было заподозрить эту необъятную глыбу пошлости и цинизма в благоволении к графу Босуэллу… словом, «повелитель шлюх» честно отработал сто фунтов, полученные от Брихина.

Но завершился май, лето прошло, за ним подобралась и осень. Ни суда, ни следствия, ни оглашения приговора — по-прежнему те же четыре стены каменной клети. По-прежнему стопка книг на столе, Библия в изголовье кровати, оплывший столбик свечи, то же изношенное дорожное платье, в котором он прибыл сюда, прохудившийся плащ — король запретил передавать упрямому кузену новую одежду. Но казни, казни по-прежнему не было! Именно теперь, когда он был готов к ней и спокоен, когда вообразил в подробностях и плаху, и палача, и топор — теперь он болел уже от того, что до сих пор жив. Это была огромная мука — жить теперь, когда он одной ногой уже мысленно побывал в могиле. Тело еще бунтовало, и над рассудком он временами терял контроль, захлестываемый животным страхом собственного исчезновения из мира, и тогда вновь приступал к молитве, но жить, жить в неизвестности долее было невыносимо. Так страстно, как Джеймсу Стюарту, он еще никому не желал вечных мук. Ему и в голову не могло прийти, что Джеймс длит его терзания не столько сознательно, играя, как кошка с мышью, сколько — лишь от нетвердости нрава, расплывчатости намерений. О да, эта скользкая душа короля могла стать опорой, но могла и уплыть из рук в тяжелый час… что, собственно, с ним, Белокурым, и произошло. Уже вышли на свободу Керр Фернихёрст, молодой Джонстон Лохвуд, лорд Максвелл и даже Бранксхольм-Бокле… но его король продолжал гноить в подземелье. Это оттого, подсказывал Брихин, что в руках Босуэлла сосредоточено больше власти и денег, чем у любого из упомянутых. Брихин собирал средства и был намерен торговаться с Джеймсом до последнего, но не раньше, чем будет объявлен приговор. Даже себе епископ не желал признаться, что проиграл, что Джеймса может не устроить новая подачка, раз она не устроила его до сих пор, что он казнит своего некогда близкого друга по другой причине. Было нечто, занимавшее ум Джеймса Стюарта значительно более, чем сентиментальность, воспоминания, злость, пустая казна, и это нечто было — ни с кем неразделенная власть, которой даже из заключения Белокурый, в лице своего капитана, противостоял цинично и дерзко. В ноябре расстроенный Хантли передал Брихину последние слухи: бывший хранитель Средней Марки и Лиддесдейла расстанется с жизнью в первых числах января…