Половину зимы Патрик провел в Крайтоне с Агнесс, и вторую половину — в Долине, едва не увязнув в мерзлой трясине только по дороге в Хермитейдж, а, пробившись туда, уже не стал возвращаться обратно до оттепели. За это время король трижды присылал гонцов, требуя Дивного графа ко двору, и трижды гонцы были обмакнуты в потаж, утоплены в виски и отправлены восвояси с самыми верноподданническими и обаятельными обещаниями.

— Черта с два, — мрачно отвечал граф Хаулетту Хею, перелистывая приходные книги Ноблса, отрываясь от страницы, чтобы хлебнуть зимнего эля. — Я больше туда не сунусь, Рон, иначе, ранами Христовыми клянусь — или я его зарежу, или он меня обезглавит.

Не было нужды называть имена.

— Ты же хотел этого, — возразил ему Рональд, разумея, конечно же, первую из возможностей.

Босуэлл поднял голову от бумаг, искоркой адского пламени в глазах его отразился плящущий огонек свечи:

— Не сейчас, Ронни. Сейчас я не готов. Пусть-ка сперва женится и даст стране наследника.

Он все предусмотрел, и даже необходимость решать дела в столице, повесив эту хлопотную обязанность на родню — он вытряхнул дядьев из разбойничьих джеков, назначив Болтона шерифом по Хаддингтону и лордом-помощником по адмиралтейству, а Ролландстона сделав своим лордом-представителем в Бервикшире, только бы не попадаться на глаза королю лишний раз. Дядя Болтон брыкался, словно баран перед воротами бойни, убеждая, что знать ничего не желает о делах бумажных, и сыт ими еще со времен младенчества Патрика… но племянник купил его новым куском земли к Болтонской вотчине.

— У тебя, дядя, лицо честное хотя бы с виду, в отличие от моего, — аргументировал Босуэлл ехидно, подписывая дарственную: H, перечеркнутое E — Earl, прикладывая печать. — Больше мне ничего и не надобно… остальное уже — дело клерков.

Чистый воск застывал внизу листа оттиском герба — львы и роза на щите.

Он предпочел провести весну и начало лета в самой напряженной за время его лэрдства в Долине сваре с Керрами Кессфордами, которые перегрызлись даже со своими кузенами Фернихёрстами и взамен последних стакнулись с английской швалью, Форстерами из Кокетдейла. Их соединенная шайка доставила Босуэллу немало хлопот, однако в конце концов в паре с Грешником Уотом он загнал их в волчий угол на Чевиотах — Форстеров частью повесил, частью отослал графу Камберленду, а главаря Керров, Шестипалого, со всем почтением и иронией переправил после выкупа в Келсо, несгибаемому старому дьяволу Тарну Керру… до самого лета он наверстывал время, упущенное во французских шалостях, набивая кладовые Караульни краденым и конфискованным добром, пополняя казну семьи штрафами, выкупами, выручкой за угнанный и проданный скот с той стороны границы. Больше денег — больше людей в седле — больше власти — большая независимость и безопасность. В середине июня озлобленные долгими неудачами Невиллы зашли в Среднюю Марку, пропахав занятых своей внутренней грызней Керров, едва не запалив Джедбург… Белокурый поднял в седло пять сотен и вышел по дымящемуся следу англичан, поймав их на джеддарты уже в предместьях города и на подступах к аббатству, тщетно призывая с востока на помощь Эндрю Фернихёрста.

— Ну да, — отвечал ему после боя Грешник Уот, зачищая запекшуюся на лезвии меча кровь, — ты многого хочешь от левшей, Лиддесдейл. Уж коли они могут расплатиться здесь нашими шеями, что им выходить-то на рубку?

— Так он возместит вдвойне за каждый сожженный дом, — ощерился нехорошей усмешкой Босуэлл, — который сгорел, пока он раздумывал, выходить ли… все только по бонду, Уолтер, не больше того, ты ж меня знаешь.

Штраф, снятый с Эндрю Фернихёрста, он передал Джибби Ноблсу с особым удовольствием. А в конце июня Пэдди МакГиллан довез ему в Хермитейдж свежие вести: вот и появилась в Шотландии новая королева — та самая, которой и быть бы ею попервоначалу, если бы Джеймс не промедлил, а после не влюбился без памяти в бедняжку Мадлен. И не юная девушка теперь обвенчана с королем, а вдовая герцогиня де Лонгвиль, урожденная Мари де Гиз. Та самая Мария, гордая дочь Лотарингского дома, чьи чарующие глаза манили Патрика два года назад, все ж таки удерживая от последнего обольщения.

Тогда, получив известье, он вовсе не думал ни о чем подобном, разве что ухмыльнулся парижским воспоминаниям — так уже и вкус губ ее позабылся, о чем горевать. Однако, шли дни, а, помимо сплетен, уже четвертое письмо короля кипело желчью меж строк в руках доверенного гонца. Джеймс Стюарт настоятельно требовал любимого кузена обратно. Любимый кузен ощущал это как зубную боль… долее пренебрегать королевским призывом уже невозможно, и даже опасно, но и бросать книги, бастард, вольный воздух и отзывчивых девушек Лиддесдейла ради ледяной мышеловки перестраиваемого Стерлинга не хотелось ни в коей мере. Кто там будет греть ему постель — уж точно не королева! Хорошо хоть, двор до сей поры обретался там, где недавно отгремела королевская свадьба — в городе его детства.

— Йан, — кликнул он, скривившись, верного товарища, — собирай вещи, я уезжаю.

Шотландия, Файф, Сент-Эндрюс, лето 1538

Высокий человек стремительно пересек парадный зал замка Сент-Эндрюс, направляясь к тронному креслу короля. Когда-то он сам, мальчишкой, с места приора выслушивал здесь тяжбы и вершил суды, отправлял на казнь и даровал милости, а за левым плечом его возвышался неизменный ангел-хранитель в сутане, епископ Джон Брихин, железный по прозвищу, стальной по нраву, как обнаженный клинок… каким маленьким казался ему теперь этот зал! Каким тесным стал ему весь город…

— Наконец-то, я уже устал ждать его, этого Люцифера!

Двадцать шесть лет, три мощных крепости, две из них — в Лотиане, третий — страшный своей лютой славой Хермитейдж-Касл. Констебль Эдинбурга, шериф Бервикшира. Один из самых могучих баронов юго-востока и самый строптивый вдобавок. До семи тысяч бойцов, поднимающихся в седло по одному только слову, и, кроме прочих должностей и титулов, наследственное лорд-адмиральство. Он женат, у него уже есть наследник… Все это король сообщил супруге прежде, чем граф достиг кресел Их величеств.

Как же он отличался теперь от того придворного щеголя, каким видела его счастливая жена Лонгвиля — и манерами, и движениями, и костюмом, и даже взглядом на ту, которой некогда добивался. Босуэлл явился во дворец, как был, с седла, после прогона по холмам на боевом жеребце, запыленный, пахнущий конским потом, слегка помятый, в самом обычном рейдерском джеке, в алом плаще с белой полосою через плечо, на которой — роза и львы, с непокрытой растрепанной головой, повадкой и видом совсем дикарь — так, словно спешил по срочному зову и с полным правом свойскости, с непоколебимой уверенностью, что Джеймс будет счастлив ему в любом, хоть самом неприглядном виде.

— Он всегда так… волен? — спросила молодая королева, глядя, как граф рассекает собой толпу придворных, как перед ним оттесняют плечами господ и слуг люди Хепберна, как множится в глазах пестрота одежд кинсменов Белой лошади, заполняющих зал.

— Волен, — согласился Джеймс, — но это в нем мне и нравится. Его даже два заключения не исправили… впрочем, кузен Босуэлл верен мне, несмотря на те самые два заключения — или благодаря им — а это дорогого стоит. Я уже исчерпал все средства убеждения, и, коли он в следующий раз раздразнит меня, пойдет на плаху, как ни люблю я этого наглеца.

Один из всех, Босуэлл мог пренебречь личными письмами короля и прибыть ко двору, только когда ему бывало прямо приказано. Одному из нескольких, ему позволено было панибратство с монархом — но только наедине, разумеется. И он, оказывается, красивее, чем она запомнила в Париже. И куда красивей ее мужа, короля, хотя между ними и наблюдалось определенное стюартовское сходство. Вот он уже стоит напротив королевского помоста, обе руки на поясе, гривастая голова чуть вперед, правильное, немного суровое, надменное лицо. Какие бы чувства граф не испытывал к Марии де Гиз прежде, за два года они, по-видимому, полностью испарились. Этот светловолосый дикарь был пригоден к чему угодно — к войне, грабежу, резне, кровной вражде — куда больше, чем к любой куртуазной игре. Едва ли не скрытую неприязнь читала она во взгляде приграничного рейдера.