— Я хочу развода всякий раз, как ты исчезаешь. А после я хочу только тебя. Почему ты не написал мне? Почему запретил это Брихину? Я едва не сошла с ума…

— Джеймс виделся с тобой или Мария? Я не мог рисковать, — муж, закинув руки за голову, закрыв глаза, проговаривая прошлое, лежал рядом, но был далеко. — Ты выдала бы меня одним взглядом — у женщины, хранящей счастливую тайну, взгляд, как у беременной, и загадочный вид…

— Все-таки я тебя ненавижу!

Босуэлл только улыбнулся. Стоны жены, его имя на ее устах еще звучали в памяти Белокурого. Он обнимал Агнесс, уже засыпая, мягко поглаживая волосы, плечи, округлые груди — кончиками пальцев, словно слепой, словно вспоминая наощупь, каково это… какова она, его покинутая так надолго супруга. Если это, думал он, замедляя дыхание, Пьетро не называет настоящей любовью, то — что тогда? И есть ли она вообще?

А она плакала под утро, тихонько, зарывшись лицом в подушку, пока он спал рядом — от настоящей любви, которая переполняла одинокую Агнесс, и от горечи, что так мимолетно будет их воссоединение, ибо — видит Бог! — слишком хорошо знала она Белокурого.

Там, в Крайтоне, грянувшись оземь, король холмов вновь обратился в кузена короля. «Гордон-хантли» лег на дно тяжелого одежного сундука, а на свет Божий показалось придворное оперение господина графа: атлас, бархат, тисненая кожа колетов, тончайшее белье, отягощенное узорами «черной работы». Граф предпочитал цвета верхнего платья темные, манящие, сладостные, оттенявшие его обычный облик заблудшего архангела — глубокий зеленый, винный красный, тяжелый синий, сумеречный серый. А поверх — сокровища фамильного ларца с драгоценностями… хотя чаще всего — наследная цепь Босуэллов, та, с рубинами и головой лошади из цветной эмали, которую когда-то на плечи мальчишке возложил железный Джон Брихин. В зените силы, красоты, ума и опыта, думал Рональд, какая женщина, какой враг устоят перед этой бестией? И чего он ждет? Нет, в самом деле, чего⁈ С женою граф был неизменно нежен и обходителен. Хея загадка их отношений занимала поневоле — ему и не хотелось вникать, но семейное счастье представлялось как на ладони. Судя по тому взгляду, каким смотрела на Белокурого леди Хепберн, граф был весьма и весьма желанен ей; однако порою в этих женских глазах, обращенных на мужа, всегда только на него, пробегали мимолетные искры усмешки, иронии, горечи, а иногда и быстрого затаенного гнева — и тогда Агнесс выдавала себя с головой.

Но смотрел он не только на женщину, но и на ребенка. Младшая девчонка не в счет, а вот наследник… в зале бились на мечах отец и сын Хепберны — Хэмиш, стоя на лавке, как раз равнялся с графом в росте, наскакивая на него со всей силой возраста и тыча в Белокурого коротким клинком, который тот привез ему из Хермитейджа.

— Что вы скажете о моем сыне?

Агнесс редко видела и мало знала Рональда Хея, но слухи о нем ходили такие, что нипочем бы не обратилась к нему сама, однако очень уж пристальный взгляд Хея лежал сей момент на Хэмише. Мальчик раскраснелся, волосы его слиплись от пота, его едва не трясло от ярости, что отец так легко отражает его удары, но Хэмиш снова и снова кидался в бой — щенок на матерого волка.

— К сожалению, он похож на отца, — рассеянно обронил Хаулетт в ответ.

— К сожалению⁈ — графиня Босуэлл оторопела.

Рональд Хаулетт Хей был из тех редких людей, кому, наряду с Клидсдейлом, она бы доверила, не колеблясь, жизни детей, мужа и свою собственную, но манеры у него просто неописуемые.

— О! — Рональд поморщился. Праздное общение с дамами раздражало его вообще, и чем-то неуловимым особенно раздражала и жена друга тоже. — Я имел в виду: к сожалению, Хэмиш похож на Патрика, а не на вас. Не лицом, но характером… он — даже слишком Хепберн, на две четверти.

— Признаюсь, я не вижу большого сходства.

— Не видите, потому что Патрика не знали мальчишкой. А он в этом весь — тщеславие, страсть, алчность, ярость, гнев… он весь состоял из этого, покуда не явился Джон Брихин и не придал строгую форму его душе. У Хэмиша нет дяди, вот в чем печаль. И, мало того, что похож, Хэмиш еще и хочет быть похожим на отца…

— Что в этом плохого? — спросила Агнесс, понемногу теряя терпение.

— То, что на Патрика походить невозможно, он ведь один-единственный в своем роде… прожженный рейдер, пособник контрабандистов, государственный изменник, клятвопреступник, волк вне закона…

— Не более, чем вы!

— Даже менее, чем я, — согласился Хей. — И к чему парню походить вот на все это, скажите на милость? Тогда как вы сами, графиня — кладезь всяческих добродетелей, сосуд, полный милосердия, светоч благочестия…

Он перечислял с той легкой улыбкой, которая выглядела бы издевательской, если бы речь не шла о жене друга.

— Хотите выведать, не запятнала ли я имя Босуэлла, пока он пребывал в изгнании? — не без иронии осведомилась Агнесс. — Опросите арендаторов, соседей и моего капеллана, лорд Хей.

— Упаси Господь, леди Хепберн… и в мыслях не имел следить за вами даже ради спокойствия вашего драгоценного супруга. Дела семейные не по мне. Но я ведь знаю Патрика куда дольше вас… Босуэлл — совершенная тварь Божья во всем, где дело касается измены, похоти и убийства. А в этот раз он вернулся таким, что даже я не припомню удачней.

Лорд Рональд Хей был сильно нетрезв, но об этом знал только он один. Речь лилась чисто, и мысли свои он выражал связно:

— Тогда как вы, леди… — молвил с легким оттенком неприязни.

— Я, по-вашему, не гожусь ему в жены, — отвечала Агнесс столь же недружелюбно, и услыхала совсем неожиданное, ибо Хей и мыслил, и изъяснялся парадоксально:

— Нет, моя дорогая леди. Это он не годится вам в мужья. Хотя, видит Бог, я люблю его, как любил бы брата и сына, вместе взятых — но большего черта мне в своей жизни встречать не приходилось. А вы, тем не менее, счастливы…

— Замужем за Белокурым? Да.

— Вот причуда судьбы! Если только вы не лжете мне, конечно.

— Как бы ни обстояло дело, не вам допрашивать меня, лорд Хей!

— О! Я лишь хотел сказать, что все люди лгут. И я, и ваш муж тоже. И вы, вероятней всего, не отстаете от нас. Счастливы с ним… это прекрасно, для него, в первую очередь. Или вы умеете быть счастливой вопреки всему, или не отдаете себе отчета…

— По-вашему, я — просто наивная дурочка? — уточнила графиня Босуэлл.

— Ну… — лорд Хей посмотрел на нее долгим взглядом, — я злоупотребил бы доверием моего друга и вашей собственной приветливостью, если бы сказал…

— Злоупотребить доверием моего супруга невозможно, — приятно улыбнулась Агнесс, — ибо Патрик вовсе никому не доверяет… вам — может быть, но я бы и за это не поручилась. Не стану спорить, лорд Хей, кто из нас двоих знает его лучше, но вам придется смириться с тем, что я люблю его.

— Мне-то зачем смиряться? — буркнул тот. — Любите на здоровье.

Но он задел какую-то скрытую струну в сердце графини, на что и не рассчитывал вовсе.

— Наивная дурочка… — повторила она, пристально глядя на собеседника. — Пожалуй! Я и понятия не имела, за кого иду замуж — да и кто рассказал бы, кто стал бы спрашивать моего желания? Вас не было на нашей свадьбе, вы не помните тот день. День, когда он предстал передо мной в серебряном атласе, расшитом чертополохами. Господи, как мне было страшно тогда… и как он был нестерпимо прекрасен! Казалось, сам король дуун-ши явился за мной и вот-вот унесет под холм. Невыносимо страшно, и больно, и все в диковинку, и… но он был ласков и терпелив со мной.А руки в крови по локоть, его тело в боевых шрамах, его измены, его умолчание обо всем, что не должно касаться женского ума, его ложь, его лютый гнев — это все было после, конечно же. Сейчас я уже не спутаю его с королем волшебной страны, но он — мой, ибо его некому любить, кроме меня. Вы, мужчина, вы видите это лицо? Такое совершенство подчиняет себе не только женскую душу. Когда он засыпает, положив голову мне на грудь, черты его чисты и нежны, словно лик ребенка — и таким же он отражается в моем сыне. Да, теперь я знаю, где он уязвим и слаб, я знаю, как он безжалостен, я вижу его тщеславие, ради которого он отдался бы дьяволу целиком, если б только дьявол пошел на сделку…