— Ну же… — пробормотал он все так же, не открывая глаз, — теперь поцелуй! Разве я не заслужил его? Хочешь еще?

Отец Элбан, священник Крайтонской церкви, утверждал, что нет добродетели выше, чем целомудрие в браке, а потому графиня напрасно сетует на злую судьбу, редко дозволяющую супружеские встречи, однако сейчас Агнесс было мало дела до любой добродетели, приближающей хоть бы и к раю. Ее небеса открывались совсем рядом.

— Хочу! — выдохнула она, и Патрик улыбнулся, вновь принимаясь за дело. — Даже если умру под тобой сегодня, я хочу тебя еще, помилуй Бог!

Кожа у нее русалочья, светящаяся, с нежным жемчужным отливом, как-то бывает у рыжих, и медные пряди разметаны на постели, шелк на льняных простынях… на сей раз они достигли вершины вдвоем. Переводя дух, Патрик положил голову ей на грудь, под его рукой, оглаживающей живот и бедра Агнесс, еще пробегали короткие волны пережитого ею наслаждения.

— Лучшее пробуждение из возможных, верно, жена?

— Верно… — отвечала она, чуть помедлив. — Если оно случается чаще, чем раз в год.

— Но ведь случается… — усмехнулся граф. — Пока я в Крайтоне, я твой навеки.

— Как утешительно это звучит, мой лорд. Пока…

— Ну, в Лиддесдейле тебе делать нечего, а Хейлс ты и сама не жалуешь. Хочешь, возьму с собой в Эдинбург? Хотя нет, ты ведешь себя там неподобающим для благородной леди образом…

— Я веду себя неподобающе⁈

— Не я же! — отвечал Белокурый с искрой в глазу и с ехидством. — Поднять руку на господина своего — куда же это годится, женщина!

Агнесс сидела на постели, охватив колени руками, и никак не отозвалась за это поддразнивание. Потом, поразмыслив, сказала:

— Нет, я не хочу в Эдинбург. В Хейлсе ты — у себя, в Хермитейдже ты — ни для кого, а в Эдинбурге — для всех. И только здесь — действительно мой, но только потому, что такова твоя прихоть. Не знаю, как и благодарить тебя за эту сердечную чуткость. Даже ни одна служанка ни разу не пожаловалась, что ты задрал ей подол.

— И не пожалуются. Похвастались бы, если б не робели… разве ж это повод для жалобы?

— Значит, еще похвастаются?

Но Патрик обошел прямой вопрос:

— Кроме того, я отношусь к тебе с уважением. Пока я с тобой, мне хватает тебя.

— Как утешительно это звучит, мой лорд, — повторила она с оттенком неприязни. — Пока…

Странное дело, она почти ненавидела мужа весь этот год, покуда он грел чужие постели, она боготворила его в те краткие минуты, когда ощущала его у себя внутри, но стоило им разделиться, как снова и снова Агнесс спрашивала себя: неужели это и все? Неужели утоленная телесная жажда может примирить ее с постоянным одиночеством, с постоянным пренебрежением к ее чувствам?

— Ты не любишь меня, — вдруг сорвалось само собой с ее губ, и тут же она пожалела об откровенности. Это было проявлением слабости, а слабость Босуэлл презирал и в ближних своих, и во врагах.

Первый раз за разговор Патрик Хепберн, казалось, взглянул на нее с интересом:

— Ах, вот в чем дело… но ведь в нашем браке и с самого начала не было речи о любви. Ты обещала быть мне доброй женой, я обещал защищать и заботиться — так подобает супругу — и мы сдержали свои обеты, разве нет? А любовь в том смысле, который в это слово вкладывают женщины, мне вообще неизвестна… Да, я неверен тебе. И я предупреждал, что так будет. Но если ты думаешь, — прибавил он, помолчав, — что есть леди, к которой я отношусь с большей привязанностью, чем к тебе… то это неправда. Здесь, — он указал на грудь, отмеченную старым шрамом, — ты у меня одна.

Неправдой было то, что он говорил. Вернувшись в Шотландию, уже покинув Эдинбург, Босуэлл дней десять провел в Хейлсе, но большей частью в те дни его видали в Самуэльстоне, у Гамильтонов. Ничего странного, учитывая, что Большой Джон Клидсдейл был его капитаном на всех рейдах в Нортумберленд, но вот Джен Хоум Гамильтон одним своим существованием порой вызывала в Агнесс нестерпимую тоску и зависть. Жена Клидсдейла была единственной из женщин, кому писал ее муж. А она, графиня Босуэлл, была вынуждена выпрашивать новостей у золовки.

— Скажи, — спросила она, не глядя на мужа, — у тебя есть здесь… бастарды?

Лицо Босуэлла мгновенно переменилось, утрачивая последние тени тепла. Таким взглядом он смотрел на свидетелей и обвиняемых в своих судах шерифа в Бервикшире, на Днях перемирия в Долине:

— Зачем тебе это знать?

Затем, подумала Агнесс, что мне осточертело, дорогой мой, при виде каждого светловолосого малыша терзаться догадками, излился ли ты в его мать или нет. Затем, что мне осточертело ощущать себя наложницей, одной из многих, только вознесенной чуть выше. Если бы ты соблюдал епитимью за каждое нарушение одной только заповеди «не прелюбодействуй», Патрик Хепберн, тебе следовало бы уже до конца дней постричься в монахи, в твои-то двадцать пять лет. И ты предупреждал, да, конечно, как будто кому-нибудь теперь от этого легче. Но вслух медленно отвечала:

— О, не беспокойся… я — не твоя бабка. Соперниц не травлю.

— А что, ты веришь этим сплетням? — супруг скептически приподнял бровь. — Это серьезное обвинение…

— Верю? Я, Патрик, лучше тебя знаю леди Маргарет, вот и все… чьи грехи она, ты думаешь, отмаливает по шести-то часов кряду на коленях в Крайтонской церкви? И ты не ответил мне…

Он поморщился, сказал с досадой:

— Агнесс, ты порой бываешь утомительна, это никуда не годится! Нет, здесь — нет. Есть девчонка в Хейлсе и трое мальчишек в Долине. Все они носят фамилии матерей. Ни один из этих детей не опасен для Хэмиша, как наследник — тебе ведь это важно, не так ли?

— Не только…

— А что? — спросил Босуэлл, окончательно теряя терпение.

Он сел на кровати спиной к ней, собираясь встать, она не видела лица мужа, но по тому, как напряглись плечи, руки, шея, было понятно, что нрав одерживает победу над воспитанием. Странное дело, думала Агнесс, мне бы надо было благодарить Всевышнего, что он ни разу не повысил на меня голоса, но нет, сейчас раздражает все, даже его сдержанность. Пока его не было, весь этот год, как же мечтала она о его любви, о разделенной нежности, как в воображении своем говорила с ним — языком страсти и ласки… а к приезду мужа не летело к нему ничего, кроме упреков, один злей другого.

Муж уже стоял в двух шагах от постели, в руках его — рубаха, глаза холодны.

— Ну? — переспросил он. — Так в чем же дело, Агнесс?

Патрик редко называл ее по имени, только когда бывал не в лучшем расположении духа, в иное время с губ его срывалось коротенькое «жена», или «моя леди», или какое-нибудь ласковое прозвище.

— Лучше бы ты ударил меня, чем говорить со мной так… равнодушно! — сказала она со всей силой застарелой боли. — Я знала б хотя бы, что ты хоть что-то чувствуешь ко мне… гнев или раздражение, хоть что-нибудь, Патрик! Ты не спишь со служанками в доме, где я живу — в этом все твое уважение ко мне? За этот год ты не удосужился хоть раз написать мне!

— Я не пишу писем, ты знаешь.

— Ты лжешь! И ты приходишь ко мне, как на постоялый двор, переночевать, утолить голод, похоть и двигаться дальше — вот что тебе нужно!

— Ты предпочтешь, чтоб я не приходил вовсе?

Это уже рычание пробудившегося льва.

Но Агнесс было все равно. Она сама пылала от гнева и теперь не отступила бы при любой угрозе. И в этот миг, с разметавшимися рыжими волосами, что особенно нравилось Белокурому, с сияющими глазами, облаченная только в сорочку, была так хороша, что граф залюбовался ею, не обращая ни малейшего внимания на сыплющиеся на него упреки.

— Я предпочту, — теряя голову, отвечала графиня Босуэлл, — получить развод, чем терпеть твое безразличие!

Повисла пауза. Патрик склонил голову к плечу, со вниманием рассматривая супругу, потом в лице его мелькнуло нечто весьма неприятное.

— Не выйдет, — отвечал он на редкость спокойно, хотя Агнесс ожидала взрыва. — Я — дееспособный мужчина, наш брак состоялся, ты была девицей, ты родила мне сына, ни один из нас не болен проказой, не продан в рабство, не в плену, не пропал без вести, я ни разу не высек — не то, что не избил тебя… и, видимо, зря… какую причину для развода ты назовешь в церковном суде? Мои прелюбодеяния? А как ты думаешь, каково будет решение суда, если в нем поучаствует мой дядя Джон Брихин? Или мой кузен Бинстон Морэй? Отнесутся ли они с пониманием к твоим страданиям? Тебе не уйти от меня, Агнесс, пока я этого не захочу. А я этого не хочу. Если угодно, можешь считать это проявлением моих чувств. Ты — моя, а я так просто от своего не отказываюсь…