У графини кружилась голова и было темно в глазах — не только от его слов, но от того, как он это говорил: насмешливо, жестко, обжигающе равнодушно. Сквозь пелену слез, набегающих на ресницы против воли, как в зыбкой воде ручья, еле различала она фигуру мужа — он был огромен, и занимал собой почти полкомнаты. И он был огромен в той части сердца своей жены, которую занимал.

— Другое дело, — продолжал муж все с той же скверной интонацией отчужденности, — что год — это и впрямь большой срок… многое могло перемениться, пока меня не было дома. У тебя есть мужчина, к которому ты хочешь уйти от меня?

«Что с нею стало? Она изменила вам?» — звучал в это мгновенье в его голове звенящий порочным интересом вопрос графини де Трай. Как же самоуверен он был тогда в своем ответе… внезапно безупречный граф Босуэлл ощутил, и весьма болезненно, самую простую вещь: уверенность мужчины всегда лежит у ног женщины, с которой он близок, и, чем ближе женщина, тем проще ей растоптать любую мужскую неуязвимость. Земля, казалось, изогнула хребет у него под ногами, пока он ожидал ответа. Нет, не любил, но мог бы убить, наверное, если бы она сейчас созналась в подобном предательстве, потому что хуже измены в любви только обман доверия. Не так уж много кому доверялся в своем сокровенном Патрик Хепберн, граф Босуэлл.

Агнесс стояла на коленях в постели, бледная, ослабевшая от столь непривычного для нее протеста, от волны гнева, от того, что, едва разомкнув объятия, они оказались на краю расставания или гибели:

— Ты — единственный мужчина в моей жизни, ты это знаешь… и я ненавижу тебя за это, Хепберн! За какие только грехи мне выпало полюбить короля холмов, Господи!

Если б могла, она бы вернула обратно вырвавшееся признание. Слезы все-таки потекли по щекам, она оплакивала свою погибшую мечту о любви, свое неизбежное расставание с мужем, разбитую безмятежность их встречи. Да, она начала этот разговор сама, но лучше смертельная, открытая рана, чем — долгие дни гноящаяся. Агнесс закрыла лицо руками, не желая его больше видеть — ни сияющей красоты, ни этой холодности небожителя — и ожидала услыхать стук затворяемой двери вслед за тем, как он уйдет прочь, уйдет надолго, может быть, навсегда… и потому вздрогнула всем телом, ощутив теплые ладони на своих плечах, и то, как Патрик, подошедший бесшумно, привлекает ее в объятия, согревает, укачивает. Она попыталась вырваться, разрыдалась еще сильней…

— Тихо! Тихо, ты, дурочка… тихо, золотая моя девочка, перестань. Нечего плакать о том, чего получить невозможно, — говорил он ей на ухо, мягко, ласково, и дурман от этого самую малость насмешливого голоса обволакивал ее, подобно теплому пледу, — я — такой, как есть, не хуже, не лучше многих. Я таким и останусь… можешь любить меня, можешь ненавидеть, я не стану принуждать тебя к ласке и не стану удерживать рядом с собой, если ты не захочешь меня. Ты устала без меня и соскучилась, что ж, это я понял. Но разлуки — часть моей жизни, от них никуда не деться, и мне довольно, если ты будешь ждать меня… как делала до сих пор.

Он целовал так предательски нежно, что и впрямь можно было поверить в его любовь — ту самую, которой он, по его признанию, не знал вовсе. Он ласкал так бережно, что сердце Агнесс ныло от сладкой боли. Не лучше ли брать эту ласку так, как он дает ее, пусть даже вне подлинного чувства, чем остаться вовсе одной… и почему только ей в голову пришло, что она сможет когда-нибудь прожить без этих невероятно синих глаз, просто прожить, не то, чтобы — счастливо, прожить, не представляя каждую минуту его — отделенным, его — с другой? Господь да сохранит Патрика Хепберна, а она возьмет лучшее — и единственное — что может у него взять, то, для чего Бог и сотворил жен.

— Прежде, чем ты опять уедешь… дай мне ребенка! — взмолилась она.

— Женщины! — криво усмехнулся Босуэлл. — Тебе мало одного — в этом было все дело⁈ Не возражаю… но после завтрака, если ты не против. Эй, кто там! Тащите еды, я голоден!

Соскользнул с постели и, как был, нагишом, так и направился к дверям спальни. Порой Агнесс казалось, что стыда в общепринятом смысле Господь ее мужу не отпустил вовсе. Заглянувшая на зов служанка графини обомлела на миг, не веря своим глазам, покраснела до корней волос и прежде, чем граф успел произнести хоть слово, мгновенно исчезла…

— Патрик! — почти простонала леди Хепберн. — Прикройся!

Босуэлл обернулся к жене с самым непосредственным выражением лица:

— А то они его не видели…

Агнесс не знала, смеяться ей или плакать. Ненавидеть Белокурого было невозможно. Любить, правда, тоже.

Шотландия, Приграничье, Лиддесдейл, 1537 — 1538

Он обещал Агнесс впредь проводить с ними больше времени, но удрал из Крайтона, едва лишь появился повод, ибо к патриархальному счастью был вовсе не приспособлен. Долина звала его, как худшая, а потому — самая желанная из женщин. Ох, как он оголодал по всем здешним каждодневным делам, по этим сварам, дрязгам, судам лэрда Лиддесдейла и Дням перемирия… по тревожным ночам на смотровой галерее Хермитейджа, по сигнальным огням на пустошах, несущим вести о сассенахах, по топоту галлоуэев в галопе, по узким смертельным ранам, которые оставляет джеддартский жезл, входя в тело врага.

— Рональд, — сказал он, глядя на запад, в сторону гор, стылый ветер пронизывал до костей графа и его капитана, когда они вдвоем обозревали с фронтона окрестности Караульни, уже такие родные и знакомые Патрику, как собственная изменчивая душа. — Рональд, прах меня побери, если я еще раз нырну в эту придворную лужу!

Сердце его ликовало. Хаулетт Хей только усмехнулся в ответ:

— А куда ты денешься, кузен короля? Нырнешь, конечно же.

— Эй, черти, — раздался снизу с лестницы рев лорда Болтона, — обед на столе, жрать будете? Нет? Милость, спустись хотя бы молитву прочесть!

Дядя хохотал — он был и доволен, и пьян. Год молчавшая Караульня Лиддела вновь ожила, потому что обрела господина. Хепберн сбросил придворное тряпье, облачился в джек и почувствовал себя наконец воистину, непреодолимо живым. И первый визит его был, конечно же, к тому, кто в его отсутствие опять присматривал за Долиной — к Уоту Вне-Закона.

Прошли те дни, когда Уолтер Скотт пытался подсидеть своего молодого соседа, когда Бранксхольм-тауэр, теперь, после пожара, уже частично отстроенный в камне, казался Патрику Хепберну зловещим гнездом воров — теперь это был просто дом старого и соблазнительно неверного друга. Бранксхольм-Бокле, чье короткое перемирие с Фернихёрстом все ж таки переросло в кровничество, сейчас был женат в третий раз, и супруга его, Дженет Битон, расставшаяся с двумя из трех своих предыдущих мужей, одновременно приходилась сестрой жене старшего сына сэра Уолтера… Белокурый оценил жаркую, темную красу третьей леди Бранксхольм, но устоял перед ее улыбками, которые она щедро расточала за спиной Грешника Уота. Это был загадочный для него брак, если не брать в расчет, что оба они — Злобный Уот и ведьма Дженет — пришлись друг другу по сердцу настолько, что прочие мелочи для них уже не имели значения.

— Ну, — спросил его Вне-Закона, — из дальних странствий возвратясь, Лиддесдейл, что скажешь ты мне, домоседу?

Звучание своего лэрдства — Лиддесдейл — было мед для слуха Белокурого. Там, в этом имени, было все: опасность, месть, страсть, кровь, добыча. Все, чем жили Хепберны вовеки веков.

— Что я соскучился по тебе, Уолтер, — улыбнулся Патрик в ответ, — по твоей двуличности, лживости и острому языку. И что давненько не сидел на галлоуэе не на своей стороне границы…

Он больше не был рыцарем на белом коне — за время его французского путешествия Ранний Снег скончался в конюшне Хермитейджа, тихо, от старости, прожив долгую, бурную жизнь даже для боевого жеребца. Патрик Хепберн, третий граф Босуэлл, теперь не был рыцарем в куртуазном смысле этого слова, даже независимо от масти коня. Он был плоть от плоти долины Лиддесдейл, лэрд и господин вересковых холмов, полновластный хозяин Караульни Лиддела и пяти тысяч лютых рейдеров из дюжины самых склочных семей Приграничья.