Джен, подманивая, протянула руку, ее острые зубки ощерились в победной усмешке.

Он все еще не мог отвести взгляда от ярко-рыжих завитков, и чувствовал затылком, прижатым к каменной кладке, как дрожь его тела уходит в стену, он сам был каменным до боли, когда…

Кто-то очень холодный и трезвый в его голове, вопреки всем этим беснующимся фуриям, вдруг сказал ему:

— Патрик, твоя сестра — шатенка…

Был ли то голос Брихина или иного ангела-хранителя, он не знал, но все разом встало на свои места. По-прежнему болел пах, в глазах было темно, и его трясло от ужаса, но если это не Джен, то известно, что следует делать. Ни один Хепберн не сдавался без сопротивления — ни человеку, ни дьяволу. Патрик осторожно, чтобы не спугнуть врага, нашарил рукоять меча, стиснул зубы и кинулся в бой… утром молодого графа нашли без сознания, забившимся в угол, полуголым, с деревянным эфесом в руках, сам же меч был в щепки разнесен о стены, о сломанную кровать, постельные тряпки разбросаны и соломенный тюфяк вспорот, крысы подъедали остатки похлебки из разбитой миски на полу. Тюремщик, получавший второе жалование от Брихина, счел необходимым сообщить тому, что «с его милостью неладно». Его милость пролежал пластом в нервной горячке дней десять, его причастили и соборовали в беспамятстве, и никто не давал и полупенни за то, что молодой Босуэлл определенно выживет, а главное — сохранит рассудок.

«Натура, стало быть, крепче, чем кажется, странно, что это произошло только теперь… если перемогся в эту ночь, должен выжить», — думал Брихин, кладя руку на высокий белый лоб, липкий от пота. Он просиживал возле ложа племянника вот уж которые сутки, ел мало, почти не спал, молился не очень много, скорей сосредоточенно думал куда-то в сторону неба, обвязывая мокрыми тряпками голову графа и вместе с Йаном МакГилланом перестилая влажнеющие простыни. Постом, молитвой и узилищем Брихина было не сломить, и дьявол остерегался являться ему, опасаясь скептического ума Джона Хепберна, который попросту не верил в этого врага христианских душ. Однако знал Брихин и то, что душа, даже в отсутствие дьявола, есть великий тайник и сложная загадка, и здравие ее зависит от мелочей, и хребет ей ломает легкая соломинка, когда уже, казалось бы, самое страшное позади.

Глядя, как горит в огне племянник, думал Брихин еще вот о чем — где ошибся он лично. В том ли, что отказал Патрику в попытке побега? Но мало просто бежать, Эдинбургский замок — это вам не Рэби; помимо случайностей, от которых Босуэлл мог погибнуть при бегстве, это привело бы к прямому восстанию против сюзерена и необходимости вести войну как в своих землях, так и по всему королевству. Королевство мало волновало Брихина, но семья Хепберн была недостаточно сплоченной, чтобы выдержать такое испытание, не расколоться и сообща вознести своего графа на вершину фортуны. Да и сам глава рода, покосился на него Джон, не был готов к затяжной и длительной войне с королем. Патрик Хепберн, третий граф Босуэлл, еще недостаточно извращен сердцем, чтобы противостоять Стюарту. Даже после предательства, тюрьмы, побега, восстания, позови его король для мирных переговоров… он бы пришел, конечно, а дальше случилось бы все то же, что с Джоном Гилноки Армстронгом. Странная натура короля, где в равных долях были смешаны благородство, лживость, коварство, мошенничество, сентиментальная чувствительность, трусость, глуповатость, прозорливость, привязчивость, мстительность, делала почти невозможной игру по правилам. Тогда следовало, вероятно, еще раз подкупить Джеймса Стюарта? Брихин вздохнул и нахмурился. Он поднял налоги с арендаторов вдвое, он выжал все соки из хозяйств и кладовых трех замков Босуэлла и даже запустил лапу в церковную казну собственной епархии, но не смог собрать заново той суммы, которую он внес первым залогом. Кроме того, не было никакой гарантии, что, получив деньги, король вновь не обманет Хепбернов, ибо прецедент налицо, а старший брат Болтон до сей поры ставит ему в вину разбазаривание богатств семьи и вскрытие его личного тайника в Хаддингтонской церкви, как будто бы именно это не обеспечило ему, Болтону, освобождение.

Что оставалось? Душа, чувства. Морэй писал, что Его величество погрустнел и был весьма впечатлен трогательной историей с монограммами, стало быть, не зря бастарды приора добрую неделю портили стекла в замке… Морэй превосходно отыграл интермедию, толстый пройдоха, однако толку от этого Брихину не было никакого. Благодаря широкой сети знакомств епископа и его щедрости, подле короля то тут, то там находился человек, который с печальной миной вспоминал о красоте, уме или доблести графа Босуэлла, и Джеймс был вынужден выслушивать похвалы плененному кузену, хотел он того или нет. Но почему-то в данном случае воспоминания не смягчали сердце короля, и даже более того. Монсеньор Данбар раздраженно рекомендовал упрямому епископу более не надоедать Его величеству просьбами о помиловании родственника, если Брихин не хочет неприятностей для себя лично. Брихин не хотел неприятностей, Брихин искал лазейку. Как политик, епископ вполне понимал короля, но придерживался той точки зрения, что корыстолюбие в Стюарте взяло верх над логикой — или Данбар не осмелился посоветовать королю единственно верное. Если уж ты заковал в железо всех главарей границы и желаешь их укротить, то сделать это можно только одним способом. Убить. То же, что король, даже обобрав, отпустил их, сотворило ему врагов среди приграничников куда худших, чем они были до того. Поэтому, если Джеймс возьмется за ум, то быть племяннику без головы. А вот если сглупит, поддавшись алчности или сердечной склонности… Но пока что Джеймс Стюарт бил все — и тонкие, и грубые — расчеты Джона Хепберна, и это очень раздражало епископа.

— Дверь… — попросил он глухо, почти невнятно, — откройте дверь. Здесь темно, здесь очень темно, ваше преподобие…

Джон Хепберн сжал вслепую протянутую к нему руку, пояснил:

— Тут нельзя открыть двери, Патрик.

Джон Хепберн перевел дух — не только пришел в себя, но и узнал его, это больше, чем можно было ожидать. Рука Белокурого, скользя, прошлась по дядиному предплечью, плечу, лицу, снова упала на плед, сжалась в кулак.

— Нельзя… отчего же нельзя? Тогда хотя бы окно, — попросил он.

— Темно, потому что сейчас ночь, — объяснил ему епископ, как ребенку. — Скоро рассветет, и ты увидишь…

— Никогда не рассветет, — слабо возразил племянник, — вы не знаете, где я был.

— Слава Богу, ты пришел в себя, остальное неважно.

До конца жизни Босуэлл не терпел тьмы в незнакомых помещениях и наглухо закрытых дверей.

— Вы не знаете, где я был… — повторил он вновь и провалился в сон.

Оставив при нем Йана МакГиллана, Брихин и сам отправился в Босуэлл-Корт — выспаться за всю неделю. С того дня болезнь отступила, и граф пошел на поправку, но его душевное здоровье оставляло желать лучшего. Большую часть времени он пребывал в апатии, однако еще случались вспышки фамильного темперамента, тем более страшные, что почти полностью обессиливали его.

Когда епископ вновь вернулся в тюрьму на скале, то нашел племянника бледным и слабым, одетым в чистое, но сидящим на постели в излюбленной позе — спиной в стене, как если бы он всегда опасался удара сзади. Долгий и пронзительный взгляд впился в Брихина, едва тот вошел в камеру, а дальше прозвучал вопрос, который Белокурый хотел, но не успел задать Джону перед своей казнью — перед казнью, которой не было, которую заменила гибель Роберта:

— Расскажите мне про смерть, дядя… я убивал, но я не знаю, что это.

Экклезиаст не помог. Утруждая память, Босуэлл мог говорить кусками из Святого Писания, однако это не приносило ни покоя, ни смирения, ни умиротворения душе. Слова евангелистов словно бы текли поверх его разума, не затрагивая, не исцеляя бушующий на дне сознания хаос. Слишком много мертвых приходило к нему во снах, и этот вопрос вырвался изнутри сам собою.