— Теперь иди ко мне, — сказал он, протягивая руку. — Поцелуй меня, моя леди.

Это был их второй поцелуй, считая свадебный, данный графом невесте в часовне Хейлса, и первый — плоть к плоти, обнаженными, в объятиях друг друга. Агнесс забыла, как дышать, согреваясь, кожей впитывая легкие прикосновения мужа, принимая его — уста в уста, прильнув всем телом, хмелеющая не только от выпитого вина, но и от волнения, предвкушения, неизвестности, стремительного погружения в новый опыт, в другую жизнь. Ей хотелось бежать, умереть, принадлежать своему мужчине без остатка… а потом он сказал большее, чем все клятвы в любви, чем все обеты в церкви, ибо именно это было правдой здесь и сейчас, подлинным обещанием защиты и безопасности:

— Ничего не бойся. Доверься мне, милая…

А наутро Патрику еще предстояло выдержать битву за простыню из охотничьего домика. Родня настойчиво желала выставить этот предмет белья на всеобщее обозрение, Агнесс, по обыкновению, молчала, но Белокурый подозревал, что вся эта история ей малоприятна.

Когда леди Маргарет сломала зубы о его упрямство, к нему приступила мать.

— Что это за сумасбродство, я не понимаю! — возмутилась леди Максвелл. — От освященного брачного ложа, от свидетелей, забрать бедную девочку в какой-то притон… тебе и впрямь нужны были сомнения по поводу законности вашего брака, Патрик?

— Агнесс — моя жена, кому какое дело, как это было?

— Да любому, кто пожелает покуситься на земли Морэм! Хотя бы и ее кузену! И теперь еще эта простыня… не понимаю, что ты упорствуешь, — продолжала мать, — это настолько обычная вещь, что никто и не обращает внимания!

— Пусть и дальше не обращают. Я не хочу унижать свою леди подобным образом.

— А что, разве… что-нибудь не так?

Красноречивейший взгляд сына был ей ответом.

— Тем более, если все в порядке, я не понимаю…

Белокурый вздохнул и пустил в ход последний аргумент:

— Мам, скажи, вот отец, он тоже выставлял напоказ вашу простыню? Он тоже все делал, как полагается?

— Ну, конечно же, это же в обычае, иначе будут ходить слухи, подтвержден ли ваш брак, и потом…

— Он это сделал, мама?

— Он… конечно же, нет, — отвечала леди Максвелл, запнувшись в своей убедительной речи. И вдруг на лице ее слабо проступил румянец.

Патрик помимо воли улыбнулся. Собственно, тогда он впервые и задумался всерьез о своем происхождении. Но больше с требованием предъявить простыню мать к нему не подходила.

Шотландия, Мидлотиан, Крайтон, октябрь 1534

В общем-то, ей все-таки повезло с мужем, размышляла молодая графиня Босуэлл, воткнув иголку в шитье на пяльцах, сложив руки на коленях перед собой. Супруг не отличался злонравием, хотя ее и пугали бешеной натурой Хепбернов, и не кичился своей красотой, чего можно было ожидать от мужчины, которого слишком любят женщины. Он был с ней и добр, и внимателен, и в постели они тоже пришлись друг другу по душе. Все то время, что Белокурый провел с ней в Крайтоне, он казался расслабленным, спокойным и наслаждающимся своим новым, женатым положением. Они подолгу спали, вместе завтракали, выезжали на прогулки верхом, разговаривали… вот это, пожалуй, самое важное. Даже не те сладкие труды, в которых граф засевал свое поле. За разговором она узнавала его скептический ум и сардоническое чувство юмора, училась общаться с ним на его наречии, привыкала к нему. Более того, с Агнесс произошло то, от чего она зареклась, едва ей стало известно о предстоящем браке, то, что рано или поздно происходило со всеми, с кем делил постель Белокурый — она начала привязываться к супругу… к Патрику очень трудно было не привязаться, если уж он хотел быть обаятельным. Тут ее внимание привлекли разговоры на лестнице за дверью, она услыхала голос мужа — граф отдавал распоряжения, с кем-то переговаривался… Когда Агнесс неторопливо отложила пяльцы и, отворив дверь, покинула комнаты, она застала Босуэлла уже спускающимся по лестнице вниз, во двор.

Там, во дворе кипела та часть своры Хермитейджа, что привел за графом из Долины человек в коричневом плаще. Темные волосы под боннетом, широко расставленные странного оттенка глаза… молодая графиня поймала на себе этот взгляд долгим, ярким ожогом, словно время на мгновенье остановилось. Так смотрят на добычу хищные птицы. Господи, это, должно быть, и есть тот самый Хаулетт, о котором ходит столько мрачных рассказов. А расстояние меж Агнесс и ее мужем все увеличивалось, досадливое восклицание сорвалось с ее уст. Патрик обернулся на звук, улыбнулся, послал ей воздушный поцелуй… и только тут графиня вдруг осознала всю сцену: и дорожный костюм графа, и Джона Бинстона, проверяющего подпругу своего галлоуэя, и грузного Клидсдейла — уже верхом.

— Ты уезжаешь⁈

Эти два слова вырвались у нее с куда большей силой, чем можно ожидать от тихой, приятной, домашней леди.

— Что в этом странного? — переспросил Патрик с удивлением. — Мне пора.

Странно было только одно — он не удосужился сказать жене о своем отъезде. Она могла бы проснуться поздним утром и просто не обнаружить его рядом — на недели, месяцы или годы, кто знает. Стоя наверху лестницы, Агнесс глядела на него расширившимися от слез, полными обиды глазами. Женитьба приводит к необходимости объяснять, напомнил себе Хепберн. Хотя, видит Бог, проще было бы рявкнуть на нее, чтоб заткнулась и не задавала вопросов под руку. Он поднялся обратно на несколько ступенек, взял жену за талию, привлек к себе:

— В чем дело?

— Ты не мог бы, — спросила она, пряча лицо у него на груди и слегка краснея, — остаться со мной еще… хотя бы ненадолго?

— Нет, — отвечал он спокойно, — до дня святого Мартина — всего неделя. Мое место в Лиддесдейле.

От Мартина и до Михаила — вот время настоящего налетчика, когда подмерзли болота, но снега еще нет.

— Тогда, может быть, ты возьмешь меня с собой? Ведь мое-то место — с тобой рядом.

Кровь Христова, его жена? В Лиддесдейле⁈ Патрик помимо воли улыбнулся. Никогда, хотя бы ради ее безопасности.

— Нет, — это прозвучало довольно резко. — Ты остаешься здесь, Агнесс. Крайтон отныне твой дом, если он тебе нравится. Если ты предпочтешь уехать в Хейлс, я не стану возражать.

— Я предпочла бы…

— Это не обсуждается, — заметил граф чуть более мягко, чем раньше. — И впредь постарайся также не обсуждать мои решения, Агнесс.

О, какое быстрое и острое отдаление! Только три месяца, и Босуэлл снова в седле, а то, что тебе казалось нарождающейся привязанностью мужа — всего лишь сон мимолетный. Графиня освободилась из рук супруга, опустила глаза, присела в реверансе:

— Да, ваша милость…

Почему-то это разозлило Патрика. Он взял за подбородок ее лицо, заставил взглянуть на себя:

— Жена, в этом нет ничего странного. Ты вышла замуж за лэрда Лиддесдейла. Я — глава семьи, хозяин Долины, хранитель Марки, я — рейдер. Ты — моя леди, и другой не будет. Но большую часть жизни ты проведешь одна, рожая и воспитывая моих детей… ты ведь на это согласна?

— А что, у меня есть выбор? — она смотрела ему в глаза, и тут-то он и вспомнил, что Агнесс — наполовину Хепберн, а эта порода людей не склонна подчиняться. Но отвечал:

— Конечно, нет. У тебя нет выбора. И это обычная судьба для жены рейдера. Я думал, леди Маргарет тебе все объяснила…

Тяжелый взгляд Хаулетта, пущенный им на прощанье в графиню, лег на нее подобно удару ловчего сокола, бьющего цаплю. Патрик кивнул жене, поцеловал Агнесс руку и вышел. И тут же она услыхала восторженный вой, которым ребятки приветствовали своего господина. Следующие десять лет брака она слышала все то же «мне пора». Но Агнесс, графиня Босуэлл, уже научилась ждать. «Мне пора» и «иди ко мне, я вернулся». Но он, будучи просто невероятно удачлив, возвращался всегда. И в этом смысле, конечно, ей повезло.

Шотландия, Эдинбург, март 1535