— Да брось, ваша милость, — отмахнулся Болтон в ответ на его сожаления, заворачиваясь в плащ и позевывая. — Не боись, Брихин что-нибудь придумает… Говорил я ему, что нечего тебе делать при дворе, с твоим-то характером… да кто меня слушал! И на что они ушли, все те денежки, которые ты проел в Эдинбурге — на оплату этого вот теплого местечка? И на кой мы вдребезги разнесли Дугласов в двадцать восьмом? Насколько хватило его благодарности? На год? О, да здравствует Стюарт, многие лета королю! — и он захохотал.

Присутствие дяди изрядно скрашивало Патрику заключение.

Надо было спросить хоть что-нибудь, чтобы отвлечься от назойливых мыслей, и Патрик спросил:

— А Колдингема-то зачем убили, дядя?

— Это когда, в двадцать втором-то? Да не нравился он мне… и решил я вдобавок почему-то, что это будет по душе Ангусу, а он, вишь, не оценил, скотина. Там нас несколько было, дураков, в этом деле, да уж теперь не сыщешь концы. Все в воду.

— Значит, не все… скажи-ка мне, кто знал об этом, кроме Джибберта Ноблса, читавшего твои записи?

— Об этом, друг мой, каждая собака знала в нашем краю — не особо-то мы таились по дурости.

— Но ведь семь лет прошло, дядя. За это время в наших краях, — Патрик сам не заметил, как отозвался о Приграничье, словно бы там вырос, — было столько убийств и смертей, что один злосчастный приор — пустяк, капля в море. Но кто-то же поднял покойничка со дна так вовремя, и кто-то донес королю про то, что я отпустил Эллиота… кто был в Караульне после того, как Роб ушел в Спорные земли? Припоминай, дорогой дядя, ибо он — наш следующий кровник!

Патрик Болтон, привалясь к сырой стене камеры, поскучнел и нахмурился, деловито и скоро перебирая в памяти обрывки воспоминаний, событий, лица и речи, врагов, друзей, соседей, случайных прохожих и… Белокурый следил за ним с лютым вниманием, как волк в засаде, ждущий своей добычи. Вдруг лицо Болтона посветлело пониманием, недоумением, а затем подернулось и такой знакомой уже графу пеленой белой ярости Хепбернов.

А произнес дядя три только слова:

— Уот Вне-Закона!

— Дорогой граф, у вас удивительная способность создавать себе неприятности, едва лишь выпустишь вас из поля зрения… на колени, ваша милость! Благословляю тебя, сын мой. Что до тебя, любезный сердцу старший брат…

— То провались-ка ты в преисподнюю со своими нравоучениями, умник!

— То ты определенно не годишься в наставники молодому поколению. Но, так и быть, Патрик Болтон, благословляю и тебя тоже. Я купил полчаса вместо четверти, так что будьте кратки — вы оба.

Каждое движение его преподобия отточено, лаконично, полно сдержанной силы. Фиолетовый атлас сутаны, перерезанный алым поясом на узких чреслах, круглая красная шапочка на выбритой тонзуре, аскетичное, породистое лицо, светлые глаза без капли чувства — окружающий мир не вызывает в нем ни страха, ни отторжения, ни приятия, ни любви…а потом он улыбнулся. Джон Хепберн Брихин стоял посреди узилища, оглядываясь вокруг с легкой брезгливостью, но без удивления, и, поднимаясь с колен, Белокурый внезапно ощутил, как отпускает тоска и паника, в которых он нипочем не сознался бы даже боевому товарищу Болтону — Брихин одним своим присутствием уже делал ситуацию разрешимой.

— Коротко, — повторил Брихин с иронией и с нажимом, скрещивая руки на груди, распятие из черненого старинного серебра мерно качнулось из стороны в сторону, — коротко, грешники…

Он отмел возмущение Патрика вероломством Уолтера Скотта, он только посмеялся на рассказ о преподобном Тарне Керре, он потемнел лицом, услыхав фразу, брошенную Босуэллом двуличному королю…

— А ты, старый дурак, — нежно сказал он брату, — ты-то куда смотрел, пока наш граф так вдохновенно набрасывал петлю себе на шею? Ты-то ведь знаешь, мастер Хейлс, что такое Граница, и кто такой Злобный Уот? Где были твои глаза и твой рассудок, если ты еще не весь утопил его в виски⁈..

Ответом ему было только раздраженное ворчание с кровати. Повторно осознавая при рассказе о произошедшем свои оплошности, лорд Болтон даже утратил желание огрызаться на колкости младшего.

Через полчаса Брихин был куда более мрачен, чем по приходу, но знал все, что желал узнать, и масляно блестящая фиолетовая сутана выскользнула на волю с таким проворством, словно ее носил воистину сам дьявол.

Шотландия, Ист-Лотиан, май 1529

Полсотни своих, приведенных с севера слуг, и полторы — взятые у Ролландстона. За плечами Джона Хепберна, поверх сутаны облаченного в джек, колыхались на вздернутых в небо пиках вымпелы Белой лошади, переливалось майское солнце на узких лезвиях джеддартов. Джон Хепберн был снова в седле — во имя интересов семьи и благополучия главы рода. И, надо сказать, это его более чем устраивало.

Джон Хепберн был прагматик — он не верил в государственную измену. Не в принципе, а в данном конкретном случае. Викарий Сент-Джайлса держал дорогого друга Брихина в курсе последних новостей Эдинбурга, да и сам Джон успел поводить носом за тот краткий срок, что был в этот раз в столице. Он знал, что в казне у молодого короля мышь повесилась, и знал, что Джеймс готов на все, чтобы ее наполнить — даже жениться на последней европейской потаскухе, будь только она королевского рода и с хорошим приданым. Но сперва епископ воспользовался проверенным путем и зашел со стороны архиепископа Сент-Эндрюсского Джеймса Битона. Однако при встрече ему довольно сухо было рекомендовано предоставить светской власти судить светские прегрешения, не вмешиваясь с христианским милосердием, покуда не только не вынесен приговор, но даже не предъявлено прямое обвинение в суде пэров. Это вот «не вынесен приговор» в особенности подтвердило подозрения Джона Хепберна. К канцлеру, Гэвину Данбару, Брихин, поразмыслив, не пошел — тот сразу начнет собирать сухой хворост на костер, едва лишь прозвучит слух о черных камнях. Что до короля, то он прямо отказался встречаться с Брихином — вместе с графом Хантли Его величество был занят сбором и экипировкой войска, и Джон Хепберн приблизительно представлял, куда именно отправятся воины короля.

На юг.

Именно туда, куда сейчас мчался он сам — обратной дорогой, по которой когда-то несся в Сент-Эндрюс, как и тогда, теряя лошадей, без сна и отдыха, теперь — заново в Лиддесдейл.

Вначале он навестил брата в Крайтоне, затем направился в Хейлс… леди-мать и в молодости-то не славилась щедростью, а к старости вовсе стала скупа. Чтобы заставить ее раскошелиться, потребуются веские аргументы. Снова — пятибашенный Хейлс, цитадель рода, снова вдовьи покои, но уже в Восточной башне, и ныне ключи от дома выпущены из этих хватких рук, передоверены управителю Бэлфуру, ныне место ключей занимают четки. Но перемещение не изменило сути, не сломило дух. Пока Маргарет Гордон Хепберн жива, у всех них есть корень, которым и уцепиться, которым и устоять.

Остановился в дверях, молча выждал, пока мать поднимется с молитвенной скамьи, перекрестясь на лик Богородицы.

— Итак? — спросила она.

Видно было, что известие об аресте внука сказалось на ней, полагавшей все злоключения семьи уже позади, не лучшим образом.

— Итак… вы хотели вырастить Хепберна — вот он вам, подлинный Хепберн, ни прибавить, ни отнять. Неукротимая ярость, лютая ненависть и ни капли здравого смысла или рассудительности… Вот что стоило тогда отдать его матери, скажите на милость? Все мы побывали в чужих домах пажами, и никому это особо не помешало стать Хепберном!

— Все, кроме тебя, дорогой мой, — отвечала мать. — Единственное, в чем я сейчас не нуждаюсь, так это в нотациях. Думай, если у тебя в голове не одна спесь церковника, как нам вытащить его оттуда!

— После этих слов его, о том, кто помогает Стюартам сойти с седла, ему не поможет ни одна голова, включая мою. Потому что это, дражайшая леди-мать, называется государственная измена.