Это уж было слишком, глаза графини де Трай сузились от гнева:

— Вы будете спать со мной, адмирал, или я опозорю вас, поклявшись перед королем, что вы меня изнасиловали. Любой — Валуа или Стюарт — повесит вас хотя бы за то, что вы посягнули на королевскую собственность.Так не лучше ли порешить дело миром?

— Мадам, — молвил Белокурый, окинув ее внимательным взглядом, — я польщен, что вы уравниваете в цене ваше желание и мою жизнь, однако не в такой нежной комплекции мне противостоять.

— Франциск Валуа и Джеймс Стюарт уж вряд ли отрастили себе меньше вашего, — ядовито отвечала та. — Я справлюсь! А вот чем можете похвастаться вы, кроме красоты и дерзости, хваленый Белокурый граф?

И раздраженно принялась распутывать завязки на юбке. Патрик потянулся, зевнул, окончательно сбросил с себя дублет, освободился от тонкой вышитой рубахи, спустил штаны, чулки и туфли полетели за изголовье кровати… поиметь саму Элеонору де Трай — каверза недурная, особенно, если она так упрашивает об этом, а что сказать кузену Джеймсу в ответ на неизбежные злость и ревность, он уж придумает завтра. И граф завалился на постель, предоставив даме самой справляться с ее тряпками.

Но Элеоноре было не до шуток, несмотря на браваду. Белокурый, обнажившись, выглядел столь впечатляюще, что при виде расчехленного копья глаза молодой женщины округлились.

— Иисусе! — выдохнула изумленная дама. — Да вы убьете меня своим снаряжением, граф…

Патрик распростерся на постели навзничь, разбойные очи насмешливо поблескивали, жезл вздымался почти вертикально.

— Если только наслаждением, мадам, — мягко уверил он. — Не беспокойтесь, я отыскивал дорожку и в места, куда менее проходимые. Вы же так жаждали узнать меня с этой стороны…

И Хепберн жестом пригласил даму присесть.

Мадам де Трай, закусив губку, с осторожностью водрузила себя на вершину, затем медленно принялась спускаться к подножию. Босуэллу первому надоела эта манерность, особенно у дамы, пропустившей через себя двух королей: ладони Белокурого легли на широкие бедра Элеоноры, в один миг нанизывая на предмет вожделений графини — остро, горячо, до упора. Та закричала, тело молодой женщины била дрожь, она извивалась в железных лапах любовника.

Хепберн наблюдал это с усмешкой и с огромным удовольствием.

— О, — сказал он, — какая пылкость, мадам, она делает мне честь… я еще даже не начал.

И резвая графиня получила все, за чем пришла. Позволив объездить себя сверху, лорд-адмирал затем поменялся с ней местами, и тут уж Элеоноре и вовсе сделалось жарко. В какой-то момент она вообще утеряла ощущение времени и пространства, тело жило само по себе, сжигаемое острым блаженством соития, она зажмурилась, чтобы не страшиться исхода — ибо полная власть, которую обрел Патрик Хепберн над нею, была сродни наваждению. А потом лорд-адмирал в своем плаванье погрузился на какую-то доселе неизвестную ей, но нежную глубину, отчего она закричала совсем бесстыдно, не в силах думать об осторожности, ни о чем не в силах думать, кроме неумолимого движения внутри нее, не столько разрывающего на части, сколько размягчающего кости и жилы в аду плотской любви.

Когда же он действительно закончил, умиротворенная Элеонора открыла глаза, туманные от пережитого наслаждения, и увидала склоненным над собой красивое, довольно-таки бесстрастное лицо.

— Все благополучно, мадам? Вы живы? — вежливо осведомился Белокурый.

— Какого черта вы делаете в вашей мрачной Шотландии, адмирал, — резко спросила она, — при таких-то дарованиях?

— Не поверите — то же самое, — отвечал Босуэлл не без иронии. — И приблизительно с тем же успехом, хотя вы, моя дорогая, несмотря на внешнюю хрупкость, конечно, противница из достойнейших.

— Возможно, мне стоит отправиться в Эдинбург в свите Мадлен, коли так, — пробормотала Элеонора. — Теперь я уже не очень-то завидую малышке-принцессе, король Джеймс — мужчина одаренный, но вы, граф, вы… вы были правы — убивать наслаждением вам вполне по силам.

— Не стоит беспокоиться о нашей будущей госпоже, — усмехнулся Белокурый, — как-нибудь устроится, поститься не придется. В конце концов, мои предки традиционно оказывали шотландским королевам не только формальные почести…

— Ах, вот о чем вы думаете, негодник! — рассмеялась графиня де Трай, забирая в горсть его успокоенного зверя. — Но это не про Мад, она невинна и добродетельна до скуки…

— Хм… — Хепберн лениво отдавался ее ласке, понимая, что она рассчитывает еще на два-три заезда. — Невинна, Элеонора?

— Господи, ей всего шестнадцать, и из всех мужчин она близко видала только своего отца-короля! Или вы вовсе не верите в женскую добродетель, граф?

— Отчего же, я сам, в свое время, женился на добродетельной и невинной.

— И что с ней стало? — спросила с любопытством мадам де Трай. — Она изменила вам?

Босуэлл расхохотался, затем, не церемонясь, подмял женщину под себя, развел ей ноги и грубым ударом оказался внутри — во весь свой более чем королевский размер, снова готовый к бою. Голова Элеоноры запрокинулась в подушки, с губ сорвался низкий стон, а пальчики, острые, как кошачьи коготки, вонзились в крепкие ягодицы любовника.

— Вы всерьез полагаете, дорогая, — спросил граф, неспешно скользя, почти выходя, поддразнивая, вспахивая до самого дна, — что, попробовав вот это, моя жена может захотеть чего-то еще? Лучше редко, да по алмазу, чем часто — по медяку… кому об этом знать, как не вам, красотка Элеонора, добровольная шлюха всего французского двора?

Не только поиметь, но и унизить.

— Ах ты, подонок! — с ненавистью прошептала графиня де Трай. Тело ее содрогалось, до последней капли впитывая семя излившегося любовника. — А ну, не ленись! Возьми меня еще!

Графиня де Трай потеряла голову. Об этом шушукались в коридорах, однако вслух говорить избегали — слишком много высоких персон было бы задето. Элеонора делила день между тремя мужчинами, не снисходя до мужа — Валуа принадлежал вечер, Стюарту — раннее утро, а к Хепберну она проскальзывала после полуденной мессы, а иногда и сразу из постели шотландского короля. И клялась, что он ублажает ее слаще всех. Лорд-адмирал находил это очень забавным, до тех пор, пока однажды, когда обнаженная мадам де Трай уже вкушала заслуженный отдых у него на груди, ласково обводя пальчиком старые шрамы и требуя страшных историй о каждом из них, не случилось самое простое и предсказумое. Хепберн скучно рассказывал Элеоноре свои рейды, когда дверь в спальню с треском отворилась, и в комнату без всякой деликатности влетел бледный Хэмиш МакГиллан, которого отшвырнул с дороги пинком Джеймс Стюарт собственной персоной.

Жизнь всегда на грани большой опасности имеет свои преимущества, и инстинкт рейдера не подвел — доли минуты хватило Патрику на то, чтоб одним взмахом руки накрыть одеялом и свою даму — с головой, и себя. Король же, тем временем, не обращая никакого внимания на его недовольство, улыбаясь, плюхнулся на меховое покрывало в ногах постели.

— Ах, вот оно что… — сказал он. — Мне пора было догадаться: если ты начинаешь пропадать среди бела дня, ссылаясь на дурное самочувствие и больную голову, ищи тебя с девкой… сколько женщин тебе требуется, чтоб насытиться, Босуэлл?

Патрик медленно выдохнул, приостанавливая жар гнева, плеснувший в голову.

— Я не считаю, сир, — отвечал он, — я беру.

Король был в превосходном расположении духа. Дни он проводил в нежнейшем ухаживании за невестой, а в иное время суток собирал нектар с более доступных цветов, и особенно был доволен тем, что сумел соблазнить любовницу самого Франциска… с такими-то счастливыми переменами в судьбе Стюарт вполне мог позволить себе быть с Хепберном и снисходительным, и щедрым на шутку.

Он шаловливо потянул за край одеяла:

— Ну, откуда эта неуместная стыдливость, Патрик? И — у тебя? Давай, похвались-ка, что за красотку ты сегодня опрокинул на спину?

Босуэлл промолчал, пропустив это лестное предложение мимо ушей, но удержал покров над собой и дамой. Джеймс удивился, но продолжал насмешничать: