О да, это, конечно, она — леди Дженет, супруга Малкольма Флеминга и первая из шотландских придворных дам как по рождению, так и по характеру, всегда находящая повод для несогласия с Белокурым.

— Кузина Дженет, — отвечал граф с самой легкой иронией, — ваш муж всю жизнь провел при дворе двух королей, не отъезжая от столиц и на пять миль, и самой большой заботой его было, как выбрать стол, за которым обильнее кормят… что он, а, тем более, вы, можете знать о настоящей опасности?

Глаза леди Флеминг блеснули яростью:

— Вы решитесь повторить ему это в лицо, кузен Босуэлл?

— Я повторяю ему это в лицо всякий раз, как встречу, а Малкольм всякий раз отвечает, что за правильным столом еще и от души наливают… нет, леди, вам не удастся поссорить меня с вашим милейшим супругом.

— Тряпка! — прошептала достойная леди подошедшему к ней сей момент мужу, а Босуэлл только улыбнулся.

Королева жестом подозвала графа к себе, спросила с любопытством:

— За что она вас так ненавидит?

Эта сшибка у нее на глазах была не первой за несколько минувших недель.

— Леди Флеминг — дочь покойного короля, как вы, вероятно, слышали, — пояснил тот, все еще улыбаясь. — И моя двоюродная сестра… наши матери — единокровные сестры, но мою, леди Агнесс Стюарт, дед зачал вне брака. Леди Изабелла, старшая законная сестрица, всю жизнь третировала младшую, отказываясь признавать ее за родню, а заодно и меня, как ее греховную поросль…

Когда Патрик Хепберн улыбался, как сейчас, с таким бессовестным весельем, казалось, в королевских покоях прибывало солнца, тепла, света, жизни.

— Но дело не только в этом… посмотрите внимательней, моя прекрасная госпожа.

Не сразу Мария догадалась, в чем дело, пока он не наклонился ниже, не пояснил совсем тихо… и тогда она совсем иными глазами пригляделась к собеседнику и к леди Дженет Флеминг. Те же светлые волосы, только у дамы они более теплого оттенка, те же брови вразлет и породистое, вытянутое, с круглым подбородком лицо, тот же длинный стюартовский нос, тот же разрез глаз, но у графа они не серые, а синие, дерзкие, лукавые…

— Я бы поклялась, что вы — родные брат и сестра, — призналась удивленная королева.

— Только я красивей? — понимающе и нескромно уточнил Босуэлл.

Королева не выдержала, фыркнула от смеха, но кивнула — трудно было отрицать очевидное.

— Леди Флеминг, — подтвердил Босуэлл, — готова была бы отрезать правую руку, лишь бы стереть это сходство… А так плоды распутства нашего деда у нее вечно перед глазами — в моем лице, — он усмехнулся. — Равно и знак того, что любовь всего сильней… и доводов разума, и династических соображений. А вы как думаете, моя госпожа?

Но почему-то при этом легком, куртуазном вопросе, обращенном скорей в пространство, чем к ней, вопросе, на который щебетом отозвались Мари Пьерс и графиня Хантли, в ней поднялось давно забытое, случайное впечатление… тот единственный раз, когда верная жена герцогиня Лонгвиль была взята врасплох, поддета даже на умном, осторожном флирте. Шенонсо, сумерки в парке. Маскарад в честь помолвки ее подруги, ее предшественницы на троне, бедняжки Мадлен. Этот улыбающийся рот, ямочка в уголке губ, в которой живет ирония, этот взгляд уверенного в себе полубога, которому будет счастлива принадлежать любая… и острым ударом крови в виски королева ощутила внезапно, как он целует — нежно, но очень властно, вспомнила, как когда-то была беспомощна в его руках, и эти синие глаза — близко, совсем близко…

Любовь всего сильней.

Досадное, никчемное воспоминание.

Шотландия, Фолкленд, август 1538

Фолкленд, перестроенный лордом Финнартом ко второй свадьбе короля, стал поистине прекрасен. Джеймс Гамильтон вложил в это свое творение всю тоску по Европе, которую так давно покинул ради трудов и забот семьи, ради брата, ради Шотландии… Фонтан посреди двора лепетал, как дитя, и струи, сыплющиеся каскадами с высоты каменных ярусов, омывали льва, единорога и лилию, и уносили с собой в чашу первые алые листья осени. Прославленный зодчий и грозный воин, Джеймс Гамильтон отрешенно смотрел, как красные пятна кленовых ладоней неспешно утопают в студеной воде, и думал, думал, думал о чем-то таком, что безвозвратно уносило его душу за пределы окружающего мира…

— Вы благополучны, сэр Джеймс? — раздался вопрос за его плечом.

— А, это вы, мой друг… да, благодарю вас, вполне.

Но слова вовсе не соответствовали виду их произнесшего. Несмотря на то, что Джеймс Гамильтон по-прежнему был красив взрослой, сухой, темной красотой, по-прежнему одет роскошно и щеголевато, по-прежнему изящней всех при дворе закладывал складку на коротком плаще, в нем уже ощущался некий печальный надлом, и именно это увидел сейчас Патрик Хепберн, но только потому, что ярко помнил другого Финнарта, из своей юности.

— Его величество содержит меня в неизменной милости, — молвил Джеймс Гамильтон, — и уже одно то, что он доверил мне эти работы…

— А кто еще, кроме вас, справился бы с перестройкой Стерлинга и восстановлением Фолкленда? Вы сотворили здесь чудо… но я спрашивал не об этом. Вы здоровы?

— Ах, это… да, я здоров.

И снова солгал, если принять в расчет желтые тени под глазами и легкое покашливание, как солгал о неизменной милости короля. За год до этого он первый сказал Босуэллу, что король нестроен в уме, и оттого так сложно служить ему честью и правдой — когда Джеймс Стюарт погружается во тьму меланхолии, он не видит ни врагов, ни друзей, но разит всех без разбора, в точности, как библейский Саул.

— О вас спрашивать глупо, Босуэлл, всем известно, что вы опять на коне…. А что ваш дядя? Давненько я не имел счастья видеть его в столице.

— Вам, я полагаю, выпадало видеть его преподобие чаще моего, он посещает все Парламенты исправнейшим образом… до границы он за эти годы не добирался и письма присылает редко, но, насколько я знаю, жаловаться на судьбу ему не приходится.

— Дай Бог, чтоб и дальше так, — кивнул Финнарт, чуть улыбаясь. — Но при случае засвидетельствуйте ему мое почтение… да, граф, похоже, что это к вам!

Последнее восклицание относилось к запыленному и усталому человеку, который поклонился раскрытому окну во втором этаже женской половины замка, а теперь направлялся через двор к фонтану. Подойдя к лордам, он отвесил новый поклон, затем опустился на колено перед Босуэллом. То, что не бросалось в глаза Гамильтону, Хепберн прочел сразу — и джек, и приграничную манеру носить боннет, и цвета английских Греев… во имя всех казней ада, и он шляется по Фолкленду, всякую минуту угрожая выдать его одним своим присутствием здесь!

— Ну? — спросил граф.

— Я ждал вашу милость в деревне, — пояснил гонец, и речь его была чиста для тех, кто не знает, как говорят на границе, — неподалеку от замка, потом пришел в парк, спросил у дверей, меня не пустили внутрь, но какая-то дама, лицом очень схожая с вашей милостью, увидев меня из окна, велела идти сюда…

— Скверно… — процедил Белокурый прежде, чем успел поймать само собой вылетевшее словцо. Если в деле поучаствовала леди Флеминг, жди беды.

Финнарт взглянул на него с интересом, но ничего не сказал.

— Ты какого черта тут прохлаждаешься? — Джеймс Стюарт по любимому обыкновению возник словно бы ниоткуда. Король был уже в дорожном платье, Хантли и Сомервилл еле поспевали за Его величеством, который в превосходном настроении перешагивал через две ступени, спускаясь во двор, к конюшням в левом крыле. — Я думал, ты уже загнал для меня оленя, лентяй…

Джеймс захохотал, обнимая кузена за плечи:

— Помнишь, как тогда? Я еще спрашивал Джейми Паркхеда, как, мол, будет ли завтра добрая охота? Завалю я двух-трех оленей?

Джеймсу Дугласу Паркхеду, командиру сторожевой сотни, после того, как ушел от него из Фолкленда, король отрубил голову.

— Я велел ему, — Джеймс Стюарт кивнул на Финнарта, — чтоб он сохранил при переделке то окно, откуда я спускался к тебе навстречу… ну, давай в седло, Дивный граф, что встал? Давай, егеря с рассвета за работой!