Роберт, повернувшись к графу, опираясь на локоть, смотрел на того, помимо интереса, еще и с уважением. На его памяти, мало кто из господ просил своих кинсменов об услуге, вместо того, чтобы приказать. Но это продолжалось одно мгновение. А в следующее Роб Эллиот уже всем весом лежал на груди задыхающегося Белокурого, в кадык которому упирался тот самый короткий охотничий нож. Их лица были в дюйме друг от друга, а тела распластаны одно на другом, но в этом соединении не было и намека на физическое влечение… только близкая смерть, дышащая в глаза, только холодная сталь на горле.

— Урок первый, — улыбаясь, произнес Робби, — и самый важный. Никогда не доверяй свою жизнь ближнему без необходимости…

И освободил шею лэрда от клинка с той же молниеносностью. Воистину гадючий бросок. Патрик сел, потирая горло, закашлялся, протянул руку — и в ладонь ему лег нож Эллиота: тяжелое лезвие, костяная легкая рукоять.

— И при необходимости — тоже не доверяй, мой лэрд, — без улыбки завершил фразу Эллиот.

Он действительно учил Патрика тому, что знал сам — знал чутьем, самоучка, дикий зверь, обреченный на преследование, охоту, выживание — до срока. До тех пор, пока вечный бег не прекратится, и на быстрый нож Леди Эллиот не найдется другой клинок, побыстрее. Роберт не давал поблажек высокородному ученику, не спуская ни одной ошибки, едко высмеивая за промахи — руки Белокурого от кистей до предплечий были покрыты мелкими царапинами и порезами, пока Эллиот учил его драться, «до свадьбы заживет, коли доживешь, Белокурый!» — дразнил наставник. Они бились обнаженными до пояса, чтобы сразу была видна всякая оплошность, и в первый же раз, прежде, чем Босуэлл догадался, что Роберт таким образом ставит на нем свое тавро, над правым соском уже зацвела рана — клочок срезанной кожи. Эллиот, улыбаясь, следил, как тонкая струйка крови прокладывает себе путь по груди его несостоявшегося любовника.

— На память, лэрд, — сказал он, — когда меня не станет…

— Ах, ты, дрянь! — процедил лэрд сквозь зубы и кинулся на своего капитана, пытаясь пройти клинком в печень. Роберт только рассмеялся, парировал удар, подножкой повалил графа наземь, но был схвачен под колени и тоже упал — чуть-чуть не на выставленный нож. Это были вчистую игры со смертью — для обоих, но к такому в Приграничье привыкаешь быстро и даже находишь своеобразную, острую прелесть. Болтон был против этих схваток — на его глазах Эллиот дважды едва не зарезал лэрда Лиддесдейла — но Патрик всегда мало обращал на слова Болтона, касающиеся безопасности. Однако со времени, когда учеба у Эллиота завершилась, и до последних дней жизни граф Босуэлл, кроме женщин, как правило, проводил ночи еще и с обнаженным клинком в изголовье постели — независимо от того, где ночевал, пусть и в собственной спальне в Хермитейдже. Олоферн был предупрежден и даже вооружен.

В день Майского древа на Кершоп Берн был объявлен День перемирия — и Босуэллу надлежало официально войти в должность Хранителя Марки и Долины, до сей поры он не встречался с приграничными сассенахами, разве что высылал к ним взятых с поличным английских воров — ни с лордом Уильямом Дакром, ни с его офицерами, хотя, по стечению обстоятельств, только большая удача позволила офицерам Дакра уйти от дежурного отряда Патрика Болтона. По иронии судьбы и законам времени, не только Патрик Хепберн Босуэлл, имея почетную должность, титул и власть, промышлял угоном скота на английской стороне — соседи делали ровно то же самое, и Дакр был разве что сильнейшим среди прочих в своей Марке.Английская сторона была весьма удивлена, обнаружив в качестве лэрда Лиддесдейла белокурого юнца, однако Дакр, хозяин приграничного Неворс-Касла, вояка не более, чем вор, а вор не более, чем придворный, был покорен изящными манерами молодого шотландца, а в особенности — его чистым английским выговором. Когда же Босуэлл невзначай обмолвился, что по женской линии происходит от Джоан Бофор и королевских Стюартов, Дакр и вовсе взглянул на него иначе, отметив про себя, что птица ему в компанию прилетела из редкостных.

Дела были разобраны довольно быстро, благо, Босуэлл, как и лорд Дакр, не церемонился со смутьянами, присяга была принесена — целуя крестовину дедова меча, Белокурый граф клялся быть прибежищем обиженных и слабых, а также опорой мира и спокойствия на границе, а после англичанин радушно пригласил его посетить Неворс…

— Не ходи, — вполголоса произнес дядя Болтон, — им убить Хранителя — раз плюнуть, просто чтобы позлить нашего короля… такое уже было, как раз перед Флодденом. И как раз на Дне перемирия.

— Ну, не будем столь подозрительными, — отвечал Белокурый. — Порывы гостеприимства следует уважать. Просто позовем их к себе.

Встреча происходила на шотландской территории, посему до Хермитейджа было сравнительно ближе, чем до Неворса. Но и Дакр слыхал рассказы о нравах и обычаях Караульни Лиддела, посему подумал и вежливо отказался, выразив надежду, что когда-нибудь труды и заботы Босуэлла все-таки позволят графу оказать Англии честь своим приездом.

— Вам в этой глухомани не место, — сказал он на прощанье, — право, вы пришлись бы Генриху Тюдору по вкусу — он любит таких: умных, дерзких, не особенно совестливых…

Дакру было за тридцать — опытен, но помладше Болтона, однако суть он выделил верно.

Белокурый рассмеялся в ответ, обещал подумать.

— Подумайте! — кивнул Дакр. — Тем паче, что снова ходят слухи о Вечном мире… наш король относится к своему племяннику, вашему государю, с большой сердечностью.

Ручаться за Вечный мир на своем участке границы следовало именно хранителям, и Дакр это знал, однако, когда дошло до дела, в начале мая он вышел на переговоры не с лэрдом Лиддесдейлом, а с аббатом Келсо, с тем самым неподвластным времени главой семьи Керров Кессфордов, Тарном Керром. Вероятно, англичанин опасался молодой непреклонности Босуэлла, а, может быть, удачно посеял семена вражды… если так, то расчет оказался правильным: Белокурый прибыл за стол переговоров, будучи осведомлен о них Фернихёрстом, бледный от бешенства.

Кинсмены графа потеснили от шатра ворчащих Керров, несогласных погнали в шею, в свалке быстро блеснули клинки, но холодные головы с обеих сторон растащили драчунов порознь. Кинув беглый взор на архиепископскую митру на грязных, седых волосах Тарна Керра, который сверлил Белокурого таким взглядом, что впору дыру прожечь, Патрик прошел к столу в шатре, но не сел, а встал напротив лорда Дакра, возвышаясь над англичанином во весь свой немалый рост.

— Мне странно было слышать, милорд, — заговорил он без приветствия, и холодный голос его лился, как воды Стикса, — что вы решили призвать для подтверждения мира… господина аббата Келсо, присутствующего здесь.

Назвать старого мародера Кессфорда его преосвященством у Белокурого определенно не поворачивался язык.

— Господин… хм… аббат, — продолжал он, — в силу своей святой жизни и праведных забот не обладает ни полномочиями, ни знаниями для подобных переговоров. Я полагал, милорд Дакр, что при нашей последней встрече вы получили исчерпывающее представление о возложенных на меня Его величеством обязанностях…

Чтоб не быть поливаемым поношениями по темечку, Дакр был вынужден подняться на ноги, на лице его мелькнула и пропала досада. Он не ждал появления мальчишки так быстро и с такими хлопотными претензиями. Шотландцы вечно не могут договориться даже между собой, но расхлебывать последствия их междоусобиц почему-то должны англичане.

— Дорогой мой, — отвечал он, и Белокурого покоробила эта фамильярность. — Я получил указания от моего государя иметь дело с тем, кто может мне дать гарантии реальной власти…

— И это не Керр Кессфорд определенно, — прервал его Белокурый.

— Ты, щенок! — прокаркал по-гэльски святой отец. — Не лезь в разговоры взрослых, или кости твои сгниют на дне ямы для воров!

— Не раньше, чем ваши, дряхлый убийца! — мило отозвался граф на том же наречии. И перешел на английский специально для Дакра. — Не суйтесь в мои дела, Кессфорд, ибо то дела короля.