Одна и та же мысль неотступно грызла его: как? каким образом можно было для Джеймса так грязно предать его? Ведь король умен и, как выяснилось, вполне сведущ в делах государства — убей Робби хоть две дюжины христианских младенцев, Джеймс дал бы Патрику оправдаться, если бы в самом деле не хотел усадить того за решетку. Но зачем? Белокурый вспоминал, как по-щенячьи был предан Стюарту всего лишь два года назад, еще не зная короля, в мирном Сент-Эндрюсе, и ему становилось муторно, тошно, стыдно. И он поверить не мог, что такое внимание, благоговение, преклонение король мог бестрепетно продать за двадцать тысяч сребреников. Продать — и не сдержать слова. Джеймс выдвигал новые и новые условия того, как мог бы Хепберн оказаться на свободе. Он лгал, изворачивался, лгал снова. Он был мерзок, труслив, двуличен, алчен. Он был вовсе не тот король, кому некогда Белокурый граф давал оммаж в тронном зале Стерлинга. Патрик чувствовал себя использованным и оскверненным в своей привязанности, как худшая шлюха, как последний дурак. Ему никто не объяснил пока, что в любви и во власти это равно часто встречающиеся ощущения.

Конечно же, он молился. Тем жарче, чем меньше был срок заключения, когда же медленно текущее время перевалило за полгода, молитва превратилась только в способ некоторое время не думать о Джеймсе Стюарте. Сперва он молился о просветлении разума короля, о высшей справедливости, о возвращении себе свободы и чести, и просто — о милости Господней, что бы она в себя не включала. Дядя принес церковных свеч, ежедневно молодой Босуэлл становился на колени, замирая взором на трепещущем язычке огня, и говорил, говорил, говорил на латыни с Богом. Бог молчал, и с неба не раздавалось ни слова в ответ. Босуэлл каялся в грехах только перед Господом — в убийствах, грабежах и распутстве, mea maxima culpa, но смирение не было чертой, присущей его натуре, и вот уже среди латинских фраз прорывались шотландские и гэльские проклятия венценосному врагу. Именно тогда, зимой, перевалившей на тысяча пятьсот тридцатый год, Патрик Хепберн отчетливо понял, что значит слово «враг», до сей-то поры даже blood feud казалась ему легкой игрой в преследование. И он перестал просить небесной милости, ибо понял, что уста его останутся осквернены ненавистью, сколько об этом не говори. Он благодарил Бога-Отца, что дожил до утра, и Иисусу каждый вечер вручал свою душу, ибо на суд, на казнь могли взять и среди ночи, и так он проводил долгое время сумеречной зимы, пока король никак не мог решиться — казнить или облобызать.

Епископ Брихин, наклонясь, грел руки над очагом, острый запах торфа не смущал Джона Хепберна, и даже не заставлял его щуриться, чтоб не слезились от дыма глаза. Уже стоял апрель, Босуэллу было позволено послушать пасхальную мессу в часовне Святой Маргариты, но, кроме того, на вольный воздух его не пускали. Чтоб не ослабеть вконец, граф потребовал себе тренировочный меч — хоть детский, деревянный, допустили только не окованный железом… как будто человек с деревянным, даже окованным мечом, мог прорубиться через швейцарскую гвардию короля. Босуэлл усмотрел в этом еще один способ для Джеймса унизить его и насмеяться, и был болен от гнева и тоски еще неделю. Унижение, бесправие, неопределенность судьбы — эта триада постепенно завладевала его сознанием, несмотря на все усилия дяди. Король в сотый раз подтвердил епископу Брихину, что Босуэлл может рассчитывать на помилование только в том случае, если приговор, вынесенный Хранителем Марки Эллиоту, будет приведен в исполнение. Хоть самими Хепбернами, хоть палачами Стюарта — это уж безразлично.

Патрик покачал головой:

— Но Роба никто не поймает, уж я-то знаю… стало быть, мне тут гнить до конца жизни.

— Посмотрим, — Брихин помолчал и нехотя признался. — Болтон вышел на охоту.

— Что⁈

— Что слышал. Найдет Эллиота, убьет его, и тебя отпустят.

Белокурый потерял дар речи, а потом прошипел:

— Вы там совсем с ума посходили? Передай Болтону, пусть немедленно возвращается в Хермитейдж и сидит тише воды, ниже травы… слыханное ли дело, чтоб мой кастелян пытался убить моего же капитана! Я не дам на это ни приказа, ни позволения!

— А это уж не тебе решать, — веско сказал Брихин. — Свобода графа Босуэлла стоит жизни конченого Эллиота.

Патрик крепко разругался с Брихином и почти не спал в ту ночь.

Шотландия, Мидлотиан, лето 1530

Над Чевиотами сгущались сумерки. На рысях не больше часа — и вон она, английская граница, а там — Риды и Грэмы, которые когда друзья, соперники, а когда и враги, не угадаешь. Патрик Болтон забрался очень далеко от дома и чувствовал себя неуютно в незнакомой местности. По уговору он отставил весь отряд за спиной, и бока ему прикрывали только Бинстон и Рональд Хей — исстари такая привычка была у Эллиотов, торговаться трое на трое.

Всего года полтора прошло с момента, когда вот также трое братьев Эллиот из Парка в Лиддесдейле спускались с холма на встречу с вернувшимся в Хермитейдж лэрдом. Теперь к Болтону снова шагом подъезжал младший Эллиот, и снова они были на волос от резни.

Болтон мог бы поклясться, что за последний год, начиная со смерти злополучного Уилли Скотта, Роб не сходил с седла, прервавшись в грабеже и убийствах только на короткую отсидку в Джедбурге, откуда его вытащил Патрик. Он отощал в бегах, высох телом до сплошных мускулов, был гибок и тверд, как стальной клинок, и вдобавок больше никто не решился бы назвать его «Леди Эллиот», теперь у него был взгляд мужчины, убийцы, дьявола. Он стал жесток наподобие Хея, и говорили, что и убивает он теперь больше для развлечения, чем по необходимости. Братья — и те не могли ничего от него добиться, похоронив еще при жизни, ибо все одно, вскорости ждала Роба пеньковая петля или поцелуй милосердия.

Эллиот первый отворил уста:

— Мое почтение, Патрик Болтон. Зачем пожаловал?

— Хотел повидать тебя, Роб.

Повисло молчание. Роберт улыбался, глядя на бывшего подельника. На лице его было написано: «бери, если сможешь».

— Ну что, повидал?

— Повидал, Роберт. Выглядишь так себе.

— Уж извини, старина, все дела, дела…

Вот стоило за этим тащиться в Чевиоты. Ясно же было изначально, что Эллиот не станет разговаривать. Вечно завиральные идеи Брихина добавляют хлопот старшему брату. И все-таки Болтон сказал то, за чем приехал:

— Заканчивай с этим, Робби, лишняя шумиха Патрику ни к чему.

Роберт пропустил реплику мимо ушей:

— Какие новости от лэрда?

— Лэрд проводит время на скале, но не пьет с королем виски.

— Прискорбно…

— И будет на скале до тех пор, пока король не возьмет Роберта Эллиота.

Роб кивнул в знак того, что услышал его слова, сидя в седле прямо, но расслабленно, он жевал травинку, и этот стебелек, крутящийся в уголке его свежего рта, очень раздражал Болтона. Свесив голову к плечу, Роб выглядел теперь, как мальчишка, обдумывающий очередную шалость.

— Король меня не возьмет. Привет и поклон нашему лэрду. Жаль, что все так вышло. Передай Босуэллу, я не заставлю Его милость стыдиться своего капитана.

Болтон, впрочем, и не надеялся на согласие, но отказ все равно омрачил ему настроение. Можно было, конечно, рискнуть и повязать Роба и сейчас, но, как-никак, они были старыми боевыми товарищами.

— Ты больше ничего не хочешь добавить, Роберт Эллиот из Парк-тауэр?

— Мне нечего добавить, Патрик Хепберн, лорд Болтон.

Патрик Болтон небрежно опустил руку на луку седла, принагнулся, потрепал по шее своего гнедого, на самом же деле — примеряясь к пистолю в седельной сумке…

— Осторожно, — прозвучал приятный, мелодичный голос, — лорд Болтон, я ведь помню твои условные знаки. Прежде, чем первые из Бинстонов покажутся за твоей спиной, мой нож придет тебе в кадык… быстрей, чем пуля, поверь мне. Разойдемся, как друзья, или ты хочешь своей немедленной крови?