Рональд Хей в безмолвном веселье смотрел на своего друга.
— Что, — переспросил тот, приподняв бровь, — по-твоему, я недостаточно куртуазен?
Босуэлл как в воду глядел — с приездом Ангуса, с тем, что Арчибальд Дуглас вошел в регентский совет, события стали развиваться жестче и грубей прежнего. На короткое время он договорился с Арраном, но католический примас Шотландии, архиепископ Сент-Эндрюсский, канцлер и кардинал Дэвид Битон принять дружбы с Ангусом не желал и не мог. Кузены Арран и Битон продолжали задирать друг друга ровно до тех пор, пока вооруженные бойцы Ангуса однажды не ворвались в Холируд-Хаус… крики кардинала слышны были через этаж, королева-мать, присутствовавшая при этом, спешно отбыла обратно в Линлитгоу, беспокоясь за безопасность дочери. Два дня спустя Рональд Хей, окончательно собравшийся наконец уехать в Совиную лощину, нашел своего графа, где и всегда — в библиотеке Крайтона, в превосходном расположении духа, но не от книг, а от писем, что пришли поутру. Одно, голубиной почтой, было от Джона Брихина, который обычно первым получал известия самые свежие, второе, привезенное гонцом Греев — с той стороны границы, от графа Хартфорда.
— Ну, вот, — сказал Патрик Рональду, прищурясь, и синие глаза его смеялись. — Вот, ты так этого хотел, Ронни, свершилось — Дугласы избавились от Битона.
— Я этого хотел? — изумился Хаулетт. — Прирезали?
— Зачем? Нет, просто вывели с заседания совета при всем честном народе — под белы руки, и убрали, вероятней всего, в Далкит. И к Марии де Гиз едет сассенахский посол со сватовством для маленькой королевы, Ральф Садлер… ты же хотел, чтобы время пришло — вот, оно наступило! Она одна, понимаешь? И даже без Дэвида Битона… она наконец-то по-настоящему одна, Рональд, в опасности и в глухой осаде! Мне пора…
Лютое веселье плескалось в этом мягком говоре. Поднялся из кресла, где провел столько часов в покое и безопасности, в раздумьях и расчетах, потянулся всем сильным, гибким телом — так потягивается, разминая застоявшиеся мышцы, крупный, опасный зверь… и с наслаждением заорал в коридор:
— Эй, Хэмиш, коней под седло!
Такие красноречивые глаза Рональд Хей видел у его милости только единожды. Да и то — в рейде.
Шотландия, Линлитгоу, март 1543
По мартовским дорогам, по уличной грязи Эдинбурга еще расползались долгополые, облаченные в кирасы участники разогнанного Арраном и Ангусом «Парламента вооруженных священников», когда сотня конных на рысях пестрой лентой уходила к северу, туда, где над замершей с зимы, не вполне еще оттаявшей гладью озера возвышался черный силуэт замка. Рослый всадник во главе кавалькады осадил коня на вершине холма, орлиным взором окидывая простертую перед ним перспективу — темный, мрачный, старинный дворец с остроконечными башенками, прибежище горькой вдовы и младеницы-королевы. Там затаилась судьба, там гнездится его фортуна. Рука безотчетно взялась за короткий нож в голенище сапога — на счастье. Городок спал в ранних весенних сумерках, в чернильном небе повисли крупные звезды, дышалось холодно и морозно, но сладко, как перед смертью. Конские копыта прогрохотали по мостовой, разрушая тревожные сны почтенных горожан… он снова, как в юности, разбойно вырывался в спящий город, принося с собой тревожные перемены. Остальное надлежит сделать вам. Он и не помнил уже, как оно звучит по-тоскански. Каждый знает, каков ты с виду, немногим известно, каков ты на самом деле…
И шепоток придворных предшествовал ему в галерее дворца Линлитгоу, по которой Ее величество должна была прошествовать к себе, шепоток недовольный, злой, восторженный, недоверчивый, завистливый: «неужели он? вернулся, вернулся… поглядите, вот он, вернулся, как ни в чем не бывало…». И имени не было, только напряженное, возмущенное ожидание. И то было первое, что ощутила Мария де Гиз, когда распахнулись тяжелые двери большого холла, еще до того, как из полутьмы коридора в свет факелов показался высокий мужчина.
Он приближался.
Мария издалека еще не видела лица, но не узнать эту фигуру, всю устремленную вперед, эту непокорную светлую гриву и упругую походку, эту хищную грацию было никак невозможно. Поверх мрачного траурного одеяния небрежно спускался плащ — черная шуршащая тафта верха, рубиновый шелк подбоя, рубиновые львы по стропилам и роза на плече — колыхаясь при каждом шаге, точно кровавое волочащееся крыло, которое вот-вот развернется, и птица бросится на добычу. И вот эти цвета и герб она узнала прежде, чем осмелилась узнать их носителя, прежде чем призналась себе самой, как сильно, как жадно тосковала по нему эти два с половиной года; и еще успела перевести дыхание, и проглотить комок в горле, и справиться с дрожанием рук, прежде чем стремительно подошедший к королеве мужчина с легкостью опустился на одно колено, почтительно поцеловал край вдовьего платья:
— Я приношу свою печаль, чтобы объединить с вашей в этом огромном горе, мадам. Располагайте мной по своему усмотрению на благо Шотландии.
О Господи, этот голос… вдова с трудом осмелилась взглянуть вниз. Коленопреклоненный, он едва не достигал головой плеча королевы, и ей казалось, что в такой близости тел корсаж ее платья овевает горячее дыхание Белокурого графа.
И тогда Патрик Хепберн поднял глаза на свою королеву.
