— Стародавний должок, — пояснил Патрик Хепберн, — за охоту на кабана.

На миг в глазах Джеймса Гамильтона полыхнуло такое пламя, что Белокурый во всей красе увидал перед собой грозного Финнарта своей юности:

— Уносите ноги! — рявкнул тот. — Неужели не ясно, что этот стервец, наш общий кузен, полоумен ровно настолько, насколько желает казаться — и проболтался вам только затем, чтобы поймать на слове! Чтоб вы явились сюда предупредить меня, и у него нашлась бы прямая улика вашего предательства… жалею, что не принял вашего предложения, был бы хоть нескучный повод умирать!

Теперь, когда у короля есть законный наследник, сын, ценность кузенов Гамильтонов, которых Джеймс всегда недолюбливал, и графа Аррана, в частности, резко упала — король, только пожелай он того, мог бы разделаться с обоими одним махом. Именно об этом Белокурый думал, глядя, как Финнарт разбивает угли в камине, торопя бумаги прогореть быстрей. И еще — о том, что именно, кроме чертежей, сейчас пропадало в огне… С фасада дома, обращенного на улицу, раздавался конский топот и крики.

— Где ваш брат?

— Мой брат — запомните это на будущее, Босуэлл — имеет врожденный талант удирать с поля боя первым… за него можете не беспокоиться. Я отправил его в Блекнесс, там Джеймсу до него не добраться.

Когда они сговаривались переменить династию, то оба не предположили самого простого — что король нанесет удар первым. В нижнем этаже что-то грохотало, раздавались голоса кинсменов и слуг Гамильтона, лязг стали… завизжали служанки, и врезалась в резную створку входной двери первая алебарда швейцарца. Залп аркебузиров оглушительным треском внезапно разорвал ночную тишину Южной улицы и в щепы разнес многострадальную дверь, а следом внизу пошла потеха на мечах — так, значит, они все-таки ждали штурма. Сейчас, в суматохе, никому и дела нет до прочих гостей Финнарта. Босуэлл выглянул в окно, оценивая высоту, с которой предстояло отступать, потом обернулся к хозяину дома:

— А вы? Со мною два десятка ребят.

— Уходите. Отобьюсь от этих — даст Бог, успею в Крейгнитен, — хладнокровно отвечал Джеймс Гамильтон Финнарт, протягивая руку к клинку. Его бумаги, его гений уже распались в пепел в камине, и остался только воин, только палач.

Но взгляд его, которым он смотрел на дверь — и сквозь дверь — в свои покои, бесстрастно ожидая врага, не понравился Патрику совершенно… и кого-то неуловимо напомнил. И только миль через десять к югу, проветрившись в седле, он вспомнил эти глаза — точно такой взгляд он повстречал когда-то от Чокнутого Джонни Армстронга, за полчаса до смерти.

Шотландия, Мидлотиан и Лиддесдейл, август 1539

Патрик Хепберн покидал Сент-Эндрюс в полуночи, как вор, и уходил к себе в Долину, минуя торные дороги, окольными путями, лощинами, через полупроходимые болота, днем залегая на привалы, делая перегоны ночью, так, словно он был на своей земле — в рейде. Он обогнал медленный поезд королевского двора и прибыл в Стерлинг первым. Холмы и поля мелькали в усталом взоре, таверны и постоялые дворы он обходил стороной. Неподалеку от Стерлинга его перехватил десяток конных от Ролландстона — с вестью, что путь на Эдинбург закрыт, в Босуэлл-Корте его поджидают люди короля, поджидают достаточно дружелюбно, чтобы был повод с ними не встречаться. Он повернул на запад, минуя Крайтон, и в дороге его наивно настигли два королевских гонца и один серо-белый голубь, первоначально прилетевший в Хейлс, откуда письмо ему переправил Йан МакГиллан. Оба королевских вестника были связаны и приторочены к седлам галлоуэев за спиной двух бинстонских бойцов и взяты с собой — что было само по себе признаком горчайшего неповиновению королю. Те два гонца принесли требования короля к графу Босуэллу, лорду-адмиралу королевства, во-первых, явиться в Парламент в Стерлинг в сентябре сего года, а во-вторых, представить в королевскую казну, согласно прошедшей ревизии, незаконно удержанные графом доходы с Бервикшира, начиная с тысяча пятьсот двенадцатого года… Босуэлл, прочтя это, только присвистнул — по всему понятно, что у короля в казне снова гуляет ветер. А третье, голубиное письмо было от Джона Брихина. Меткий удар, — писал он. — Уходи. Несмотря на мирную жизнь и на то, что был мало посвящен в игры племянника, чутья епископ ни в коей мере не утратил. Изнывая от тоски в своем приходе, железный Джон имел огромную сеть переписки, которую тщательнейшим образом поддерживал, и знал о происходящем при дворе отнюдь не только по рассказам Патрика. Джон Брихин никогда не советовал лишнего.

Когда конные Босуэлла прогрохотали под своды Караульни Лиддела, во внутренний двор, залитый неверным и пугающим светом факелов, когда гонцы короля были — для их же благополучия, вестимо — помещены в самую глухую темницу замка, когда молчавший последние пол суток Белокурый обнялся с Хеем и велел затворить ворота — хоть бы для самого дьявола! — тогда, в полной безопасности своего логова, отоспавшись ночь, отлежавшись день, затребовав к себе Мэг МакГиллан, выпив с Болтоном, Белокурый наконец-то ощутил светлую голову на плечах и в ней — возможность здраво соображать.

Приходилось признать, как это ни горько, что Джеймс Стюарт выиграл первую сшибку, а копье графа, образно говоря, преломилось. Интриги с целью возвести на трон младенца герцога Ротсей более не существовало. Но второй ход был за ним… Джеймс поторопился сквитаться: приди гонцы не один за другим, а порознь, держи себя король с ним помягче — и явившийся по вызову к ответу в Парламент Босуэлл был бы сразу и взят, и лишен имущества одновременно с обвинением в измене. Сейчас у него оставалось две равных возможности — уходить, как советовал Брихин, или оставаться и ждать осады и суда. Но долго ждать не пришлось, еще через два дня в Караульню прилетел полумертвый от усталости гонец Ролландстона — с известием, что Патрик Хепберн, третий граф Босуэлл, волею Его величества Джеймса Стюарта объявлен вне закона, приговорен к лишению имущества и бессрочному изгнанию…

Это был второй столь яркий приступ бешенства Хепберна, в котором опять потребовалась помощь Молота и обливание колодезной водой. Не от того, что было ему назначено в удел этим подонком Джейми — пожизненные нищета и безвестность — но оттого, что он не успел, не успел, не успел…

— Поздравляю, — хмыкнул Болтон, — ты блестяще распорядился фамильной собственностью. Меньше десяти лет тебе понадобилось, чтоб избавиться от земель и графства Босуэллов.

Кастелян Хермитейджа протянул держащемуся за виски племяннику чарку. Белокурый, морщась, отхлебнул немного и оттолкнул от себя остаток. Его еще трясло, голова болела, но он принял решение.

— Э, да будет тебе, дядя! Ты не хуже меня знаешь, что фортуна в нашем роду переменчива! Я не успел пока убить короля, как мой дед, поэтому мне нечем похвастаться в деле накоплений…

— Да уж, — подтвердил Болтон, — смещать королей — порой даже более выгодное занятие, чем возводить их на престол.

— Согласен, — Патрик криво улыбнулся. — Я рассмотрю такой вариант пополнить семейную казну. Он ведь потребовал с меня доходы за Бервик, за все двадцать восемь лет, что я — Босуэлл…

— Это уж свинство! — возмутился Болтон, которому каждый пенни, отсылаемый Стюарту с Лиддесдейла, ощущался, как кость в горле. — И что будешь делать?

— А ничего. Платить я не стану, земли мои он и так аннексирует… Но это значит, я больше не смогу содержать своих капитанов.

Босуэлл с Болтоном обменялись понимающим взглядом.

— Ребяткам придется перейти на подножный корм, — продолжил граф. — Хорошо или плохо лежит, пусть берут все, что им нужно.

— Даже слишком тяжелое и слишком горячее? — усмехнулся дядя.

Именно этими словами он когда-то объяснял юному графу, что для жадности настоящего рейдера нет пределов.

— Если смогут, — согласился Белокурый. — Даю своре полную волю. Джеймсу пора понять, кому он был обязан миром на юго-востоке и в Долине все эти десять лет. Но предупреди их, что и защитить я в случае крайности уже не смогу. И соседей-союзников поберегите, в такие времена верные люди — залог выживания.