Он не имел возможности и приблизиться к ложу королевы, чтобы в самом деле сделать ей ребенка, он сознавал, что даже легкое сомнение короля в отцовстве уже ставит его на полшага к плахе ближе, но не мог не испытывать изысканного наслаждения, наблюдая тревогу и подозрения Джеймса Стюарта, и те взгляды, которые король бросал на него, Белокурого, на принца в крестильной купели, на жену.

Говорят, Джеймс едва выждал срок церковного очищения, чтобы вновь наполнить ей чрево.

Гамильтон Финнарт был умен и опытен, и он не поверил. Да и трудно было поверить в столь грубую ненависть в столь изящном обличье, в столь малую причину для заговора, как только ненависть к королю — тогда причины для личной ненависти имелись слишком у многих. Рождение принца ненадолго связало короля и королеву самыми теплыми чувствами, однако во всем прочем Джеймс Стюарт оставался тем, кем прежде и был: мрачным, мстительным меланхоликом. Припадки его страхов не уменьшились, и королева нервно запрашивала у своей матери французских лекарей, сведущих в исцелении темной ночи души. Короляокружали теперь люди все более низкой крови, и даже Хантли жаловался на перемены настроения монарха, при которых он делался опасен для своих ближних. Даже Хантли покорно испросил позволения и убыл проверять свои вискикурни и конюшни, чтобы не попасть под горячую руку. Последние, кто оставался еще при Джеймсе, были кузены Гамильтоны — отчасти и потому, полагал Финнарт, что короля никогда не стоит выпускать из виду. Брат его, граф Арран, крестный отец принца, в тоске умчался в Блекнесс-Касл, пытаясь осмыслить и принять то, что от престола его теперь отделяет еще одна жизнь — жизнь младенца, а невозмутимый Финнарт проводил дни с королем — безупречный, ироничный, но уже обреченный недугу. Если Арранский бастард лелеял какие-то планы по смене династии, Белокурому о том известно не было.

Босуэлл имел с Джеймсом несколько бесед, полных сердечности, из тех разговоров, где собеседники тщатся перещеголять друг друга в искренности. Кузены были знакомы не первый год, и им это отлично удавалось. Над головой Белокурого медленно сгущались тучи, хотя бы потому, что королю вздумалось провести ревизию по Адмиралтейству, затем выслать своего представителя на суды шерифа в Бервикшире… дядя Ролландстон был этим немало и неприятно озадачен. Босуэлл чувствовал себя так, словно ощутил руку воришки у себя за пазухой — не убийцы, но того, кто покамест шарит, выискивая, куда нанести смертельный удар. Но и Джеймс был уже не тот пылкий юноша, который в порыве гнева мог вздернуть Черного Джона Гилноки просто за неудачно подобранное налетчиком слово или бросить любимого кузена в тюрьму по несуществующему поводу — Джеймс бил теперь куда верней, нарезая вокруг Босуэлла сужающиеся кольца, перекрывая тому доступ к деньгам и власти, внешне пребывая в полном благодушии к Патрику Хепберну.

Герцог Ротсей был оставлен со своим маленьким двором в Сент-Эндрюсе, большой двор короля двинулся в Стерлинг, и при этом переезде Его величество тепло попрощался с кузеном Патриком.

— Тебе лучше на некоторое время покинуть двор, Хепберн, — король глядел в окно спальни, барабанил пальцами по стеклу, затем кликнул Оливера Питкерна и велел нести платье, продолжая, между тем, объяснять Босуэллу. — Придется попенять тебе, дорогой мой… за дерзость и грубость. Сомервилл, а он тебе родня, и тот точит на тебя зубы… за что? Кой-черт вы не можете поделить мое расположение? А ведь я должен делать вид, что покровительствую всем… И, поверь, мне вовсе не улыбается расставаться с тобой, но Флеминг тебя терпеть не может.

— Так это не первый год, и наша общая сестра, сир — тому причина, — улыбнулся граф.

— Соглашусь, — король с усмешкой кивнул в ответ, — но я не могу отправить восвояси леди Дженет, королева отчего-то к ней привязалась, для меня это загадка… поэтому отправляю домой тебя — пока поутихнут сплетники и клеветники.

Он отчего-то не желал объявить высылку и изгнание сразу, отделываясь от Босуэлла милыми речами и временным отдалением. В памяти короля крепко сохранялось лицо Белокурого, когда тот вышел на поле в хендба… лицо, полное такой непреклонной воли, такой открытой ярости, что Джеймсу никак не хотелось увидеть его еще раз, воочию и прямо теперь — или во главе вооруженного отряда рейдеров на улицах Эдинбурга. Король впервые не желал дразнить Босуэлла, и для Джеймса это был самый верный признак того, что от кузена пора избавиться. Нет, пусть уж удар настигнет Белокурого в спину и в отдалении.

— Но я скоро призову тебя, будь уверен…

Для настоящего дела, для чести, для милости — давнишним эхом отдалось в голове Белокурого, но король удержался от повторения пройденного, хотя во взгляде его и мелькнуло нечто, отдаленно напоминающее иронию:

— Придешь?

— Приду, — спокойно подтвердил граф. — Я всегда прихожу на встречу.

Он так и произнес это, как в древнем девизе рода, на приграничном арго — keep tryst.

— Ну, конечно, — усмехнулся король, — кто еще так соответствует эмблеме своей семьи, как ты, Хепберн — всегда в седле, всегда приходишь на встречу…

Конечно же, он придет, но придет во главе английских войск, если понадобится, пообещав Тюдору установить в Шотландии любую угодную тому власть, использовав сассенахов по своему усмотрению — чтобы смять швейцарских наемников короля и тех недоумков в Лоуленде, кому вздумается поддержать Джеймса Стюарта… не зря же в этот год он вел постоянную переписку с Эдвардом Сеймуром через Греев.

— И твоя помощь мне будет очень кстати не позже осени, — Джеймс вдруг глянул на него пронзительно и остро. — Ты же знаешь, как мало вокруг меня людей, кому я могу доверять… и даже близких людей. А теперь, когда у меня есть сын, когда королева, даст Бог, подарит мне и следующего, опасность только возросла… многократно. И они, — голос короля теперь звучал подсевшим и надтреснутым, — они готовы к самому черному злодеянию, поверь мне.

Он рассказывал Белокурому, в невозмутимом лице которого сейчас читалось только безграничное внимание, его собственные речи.

— Кое-кто из твоих старых знакомых, мой Дивный граф, кто недоволен рождением моего сына, так как теперь уже две жизни отделяет его от самого желанного, от престола… — и Джеймс усмехнулся, и темная ночь души отчетливо глянула на Босуэлла из блеклых глаз короля. — Он сам возвел себе обличение в Стерлинге… и в Фолкленде. Он имел дерзость вырезать свой портрет на капители колонны вровень с моим! Понимаешь, куда он метит, этот ублюдок⁈

Он пришел через задние дворы, зная Сент-Эндрюс, как свои пять пальцев — память детства не подвела и в малом; спешился в палисаднике, за домом, оставив на страже Хэма МакГиллана и Тома Тетиву, по мере возможности бесшумно пробираясь через сад, так осторожно, как не всегда шел, подкрадываясь, в налете, затем приналег на дверь черного хода — к удивлению, она подалась, стал подниматься на видимый с улицы огонек в верхних покоях… где долгая черная тень металась по потолку комнаты — Джеймс Гамильтон Финнарт, нахмурясь, сгребая со стола бумаги, самолично растапливал камин и, не удивясь, поднял взгляд на ночного гостя:

— Чему обязан?

В доме стояла тишина, слуг — и тех было не слышно, городской дом Финнарта словно вымер. Или замер в ожидании штурма.

— Бросайте все, вам еще хватит времени добраться в Крейгнитен, если поторопитесь…

— А вас, Босуэлл, король послал известить меня об этом? — огрызнулся Финнарт, помешивая кочергой обрывки горящих чертежей.

— Он при мне высказался вполне однозначно. И дал мне отставку от двора. Я уезжаю сейчас же, составлю вам компанию, если пожелаете, сэр Джеймс.

Финнарт на коленях стоял возле огня, наблюдая, как в пасти камина исчезают его великолепные видения — дворцов и крепостей, которые уже не воплотятся никогда — и лицо его кривилось от застарелой боли, затем раздраженно потянул узкий ворот дублета от горла:

— Режет… скотина портной!.. Допустим, я проиграл, сделав ставку на родство… я опять поверил ему и потому только задержался в городе. Но вы-то? Какого дьявола вы сюда явились, Босуэлл?