— Не извольте беспокоиться, лэрд, все будет в лучшем виде.

— А то я тебя не знаю, — хмыкнул граф.

И обнялись на прощанье.

Шотландия, Лиддесдейл, ноябрь–декабрь 1542

Отпустил на бой и сам пошел следом, вернулся в Шотландию, но покамест об этом не знал никто, кроме дядьев, даже Хаулетт — и покуда Рон не объявится сам, искать его в Совиной лощине бессмысленно. Оповещение соседей Босуэлл оставил на волю случая и событий, жене в Крайтон не написал ни слова, Крайтон слишком близко к столице. Он не хотел дать Джеймсу и малого преимущества во внезапности, особенно теперь. Огромные силы ползли изнутри страны к границе, по направлению на Артурет-Чёрч, проходили вблизи Долины, вываливались уже и на Спорные земли.

Босуэлл и Болтон достигли Хермитейджа к середине ноября.

Караульня стояла над белыми берегами реки тихая, настороженная. От этого вида защемило сердце, так истосковался граф по хмурой мощи своего логова. Но комендант здесь особенный, кого не сдернешь с теплой постельки одним-двумя засланцами. Смотрителем Долины после изгнания Босуэлла поставлен Уот Вне-Закона.

Болтон и Босуэлл во главе двух десятков рейдеров — горстка против необходимого, тень былого могущества — от холмов, от опушки леса у подножия холма Найнстен Риг, глядели туда, вдаль, где курились трубы каминов, где по стрелковой галерее бродила стража, где у ворот скапливались… свои?

— Что ты предложишь ему?

— Жизнь.

— Разрешите, я, ваша милость? — заново встрял Том Тетива.

— Ступай… да лишнего не болтай, только разнюхай. И к самому Уоту не суйся.

Том потрусил к Караульне, прочие встали на ночлег под покровом леса. И одного только Белокурого не беспокоило близкое соседство с Девятью камнями, напротив, он ушел туда той же ночью, несмотря на завывания дядюшки. Если и были сомнения, их надлежало оставить в прошлом, наутро все будет решено.

Наутро Уолтер Скотт Бранксхольм-Бокле выехал из Караульни с тремя десятками ребят, проветриться, осмотреться, наведаться к себе — времена стояли неспокойные. В пяти милях от замка его встретили, но прежде, чем Вне-Закона успел опознать, изумиться, поверить в свою удачу, прежде всякого приветствия старому знакомцу, прежде вообще первого слова с любой из сторон — один из ближних за его спиной, парень из своры Хермитейджа, приложил к затылку прославленного рейдера дуло пистоля.

— Ты, Лиддесдейл…

— Я, Уолтер.

Караульня, вожделеннейшая мечта всей его жизни, ускользала из рук снова, Уолтер Скотт даже не вполне успел насладиться ею, а король холмов возник словно из-под земли, от тех про́клятых камней… В лице Вне-Закона не мелькнуло ни единого чувства:

— С отчимом ты сам договаривайся, а мне с кумом Максвеллом отношения портить никак не с руки.

Джон Максвелл, вместе с Синклером Питкерном возглавляющий сейчас рейд на Артурет-Чёрч, был и Лейтенантом Границы королевства. Только ус подергивался на лице Уота, когда Уолтер Скотт заговорил снова:

— Вели послать за скарбом да ребят, тех, что мои, вышли без ущемления.

— Донесет, — молвил Болтон вполголоса, наклонясь к племяннику.

— Знаю, — отвечал тот. — Потому и останется с нами. Уолтер, заедем, выпьем за мое возвращение.

— Приглашение, от которого не отказываются, — проскрежетал Уолтер Скотт, наклонением головы пробуя увернуться из-под дула, холодящего шею.

Вернулись в Караульню вместе, как добрые друзья, не считая того, что Вне-Закона и в седле был притерт между Босуэллом и Болтоном, так и не снят с прицела.

Только случай помешал тому, чтобы Белокурый был осажден, а затем и взят в Хермитейдже — позорнейшее поражение шотландцев при Солуэй-Мосс стало тому причиной, поражение, которого никто и никак не мог бы предсказать. С отчимом объясняться Патрику не пришлось, лорд Максвелл оказался в плену, так же как цвет шотландского нобилитета, как прочие попроще, до полутора тысяч числом. Потерь в смертях было мало, но именно для Босуэлла то были потери самые близкие. Предупрежденный вестовым, Белокурый выехал в поле навстречу своим, но не увидел их сперва, а услышал.

Сначала из-за холмов раздался как бы звук умирающего сердца — так душа изъясняется с землей напоследок, уже отлетая. Вот повторился он снова и снова, тревожа и умоляя живых, затем, после краткого молчания, откуда-то, будто бы из-под почвы в клочьях седого вереска, раздался басовый ропот, ощутимый вначале через тело, как судорога, от дрожания самой земли. Нарастая, он походил на волну, неумолимо стремящуюся к корабельному борту, только дерево и железо, о которые в мелкую взвесь разбилась эта невидимая вода, теперь были — человеческий слух. Рокотание выросло, перешло зенит, лопнуло паузой и вовсе погасло. Вновь ни звука не раздавалось над холмами в сизой промозглой дымке. И только когда ожидание и беспокойное нетерпение сердца перешло крайнюю точку, когда тишина, кольцом вставшая вокруг, уже звенела своей пустотой так, что ломило слух — и пустошь, серебряно-рыжая от пожухлой травы в инее, и сгущенная лазурь холодного неба, все сферы горние и земные вдруг разом обрели голос и вскричали иерихонской трубой.

Волны звука накатывали издалека, врезались в тело, цепляли когтями слух — все вокруг выло, кричало в одуряющем, повторяющемся ритме, хрипело, замирало в последнем стоне, отступая только для того, чтобы через мгновенье накинуться с большей силой.

В холмах вблизи границы ноябрь скапливался, как молоко, сворачивался туманом. В холмах возле Хермитейджа граф Босуэлл встречал то, что осталось от его людей. Впервые они дрались без него, впервые без него умирали — и те, кого он знал в лицо, и те, на чьих руках он вырос мужчиной, лэрдом, приграничным бароном, и те, кого послал на верную смерть под знаменами кузена. В числе павших на Солуэй-Мосс в схватке с кавалерией Уильяма Масгроува сложил свою бедовую голову и Джон Хепберн Бинстон, не желавший сдаваться в плен живым. Джон Бинстон, когда-то прикрывший Белокурого в его первой настоящей драке, и с тех пор бывший ему не только родичем по крови, но неизменным капитаном и верным другом… По лицу графа прошла короткая судорога, пока он всматривался в цепочку людей на горизонте, возглавляемую волынщиком.

— Черти, они идут с нашим пиброхом, — пробормотал Босуэлл, всматриваясь, — хотя впору бы играть «Цветы леса»…

От рева чантеров, казалось, стонала сама земля.

В замке их встретил Болтон, и по лицу его Белокурый понял, что дядя вне себя от горя. Болтон любил Джона Бинстона как сына, да и кто его не любил.

— Если бы ты отпустил меня с ними…

— Я бы хоронил сейчас тебя, а не Бинстона! — загремел в отвел Босуэлл. — Я велел не лезть вперед, а разведать, чья взяла, и уйти! Кто знал, что эти сукины дети станут затыкать нами пушечные жерла? Кто знал, что Джон, как одержимый, кинется на Масгроува почти в одиночку? Кто…

— Ты! — заорал племяннику старый медведь, задыхаясь от гнева и боли, — ты должен был знать, черти б тебя взяли, потому что именно ты — наш лэрд! Потому что, кроме тебя, это и знать некому, и ты не затем Босуэлл, чтоб наши цвета носить, а затем, чтоб ни один из твоих зря в землю не лег! Ни из своих, ни из пришлых, понимаешь ты это, кобель придворный⁈ — и корявый обвиняющий палец Болтона уткнулся чуть не в лицо Белокурому. — Вот за кровь Бинстона, Патрик, гореть тебе в аду!

— Дядя, — произнес Босуэлл угрожающе, — все, что ты сейчас мне хочешь сказать, я стерплю. За дело. Но лучше не открывай рта! И побожусь — больше ни один из Хепбернов не выйдет биться за Стюартов, покуда я жив!

Через десять дней после похорон Джона Бинстона Патрик Хепберн, лэрд Болтонский, собрал свой немудрящий скарб и навсегда возвратился в Болтон.

Следующие дни Босуэлл хоронил мертвецов, объезжал их дома, дарил деньги, одежду, еду вдовам. С утра до ночи на стене Хермитейджа не смолкал плач волынок, чтобы окрест знали — граф скорбит о своих. Караульня засыпала и просыпалась под эти вопли. Овечий хвост, чьи легкие, казалось, должны были кровоточить от постоянной непосильной работы, чередовал несколько основных тем — «Хепберны идут», «Бег белой лошади», «Цвет чертополоха», плач «Пробито сердце твое, Адам», который тридцать лет назад игрался на похоронах отца нынешнего графа и теперь с особой силой и отчаяньем звучал снова. За руинами старой церкви кладбище Сулисов и Дугласов расцвело свежими могилами. К вечеру того дня, как был опущен в землю последний из павших, Джон Бинстон, граф был безобразно пьян. Он молчал, уставясь в огонь да в дно бокала, со слугами общался все кивком или жестом, и кинсмены, предугадывая приступ знаменитогонрава, благоразумно оставили его за столом в одиночестве. Когда же постепенно догорели свечи в кованом подсвечнике на столе, вокруг Патрика сгустилась и застыла ночь, глубокая, молчаливая, полная неслышимых голосов…