Они довольно долго молчали вдвоем у огня камина, уже завершив беседу, когда Джон спросил:

— Чего ты хочешь?

Спросил основное, ибо сильней всего его беспокоила именно временами охватывающая Патрика глубокая апатия. И получил предсказуемый ответ:

— Женщину… очень сильно. И — убить.

Брихин улыбнулся:

— Что касается женщин, в них недостатка нет, — и поддел легонько. — Я, признаться, был удивлен тем, что ты не отправился в бордель сразу из-за решетки…

— Не рискнул по старой памяти заработать еще одну порку от вас, ваше преподобие… — отвечал граф Босуэлл, глядя поверх дядиной головы. — Тогда пришлось бы вас в самом деле кастрировать, а это как-то совсем не по-родственному, правда?

Оба захохотали.

— Ты выздоравливаешь, — заметил Джон.

Патрик пожал плечами:

— Я и не был болен.

Сомнительное утверждение, подумал Брихин, когда черты недуга оставили столь явный след на душе, что это видно по приметам тела — по тому, как изменилась повадка, выражение лица, глубина взгляда.

Помолчав, Патрик продолжил:

— Но мне казалось, что все это — не со мной… все эти два года…

— Понимаю, — кивнул Брихин. — Убить тоже можно. Кого ты хочешь убить?

— Джеймса Стюарта, конечно.

Повисла было пауза, но железный Джон вышел из нее именно так, как того ожидал племянник:

— То есть, по дедовым стопам? Тогда уж — и переспать с королевой тоже.

— Когда он женится — всенепременно, — кивнул Белокурый с хищной ухмылочкой. — А что, дед и тут успел?

— Он — нет, но и до него были умельцы в роду…

— А это дед все-таки помог Джеймсу Третьему? Болтон мне не сказал.

— Болтон не знает. Если кто и знал — только Адам, да и то, вряд ли граф Патрик с ним откровенничал… Слушай, если уж я не знаю — значит, не знает никто. Похоже, лорд-адмирал унес эту тайну с собой в могилу и обсуждал ее только с чертями в преисподней. Но, учитывая, что графство он у четвертого Джеймса из глотки вырвал, думаю, рыльце в крови у обоих.

За ужином было крепко выпито, и Белокурый отправился ко сну в превосходном настроении. Брихин был верен себе — в постели графа поджидала рыженькая, уже полностью обнаженная девчонка. Граф улыбнулся, потянулся всем телом и погрузился в похоть, как в купель, смывающую любую усталость, дарующую забвение. Но, врезаясь раз за разом в девицу, он ощущал такую неистовую ненависть к Джеймсу Стюарту, посмевшему отнять у него на два года все чувства полноты жизни, что в голове у него мутилось… пришел в себя граф только от того, что рыжая рыдала, умоляя его остановиться, отнюдь не в рамках любовной игры, а потому что «нет, нет, больше не надо, пожалуйста, вы делаете мне больно, очень больно, ваша милость, смилуйтесь, ради Христа, вы меня убиваете!». Патрик скатился с нее, тяжело дыша, растянулся рядом, похлопал по круглой попе:

— Тихо, девочка, тихо… я погорячился. Дальше ты станешь плакать только от радости, обещаю.

Не хватало только, чтоб еще и в постели он стал помехой, этот сукин сын король. Он долго взвешивал все возможности, понимая, что действительно досадить Джеймсу Стюарту он сможет только в одном случае — если выведет на арену схватки бойца в очень тяжелом весе. Такой боец был только один, и черновик первого письма Генри Перси, графу Нортумберленду, верховному лорду-хранителю английского Приграничья, на самом же деле — самому королю Англии, он набросал именно в Брихине, в мирном доме праведного епископа, в цветущем яблоневом саду.

Его преподобие Брихин дважды в неделю ужинал с теми из горожан, кто отличался особенно щедрыми дарами церкви — железный Джон у себя дома соблюдал все условности и был душою лучшего общества. Сегодня он принимал провоста, двух-трех купцов-мануфакторщиков, присутствовали также настоятель церкви Девы Марии, пара джентльменов-землевладельцев, местный адвокат. Были за столом и дамы, кузина одного из купцов, недавно овдовевшая, пришедшая вместе с теткой, супруги почтенных горожан, две дочери адвоката. Помянув добрым словом госпожу Джоанну, Патрик попытался угадать среди этих дам дорогих шлюх, но не преуспел. Зато епископ так несомненно смотрел на смущающуюся молоденькую вдову, был столь внимателен с ее тетушкой, так умело мешал бархат и мед в голосе, что его милость Босуэлл с трудом прятал улыбку в кубке с вином — дядя сегодня явно ночует не один. Чтоб попортить ему настроение и, чем черт не шутит, перебить дорожку, Босуэлл дольше всех оставался в зале, любезничая с дамами, когда его преподобие уже отправился в часовню — наступил час вечерней молитвы Джона Хепберна, попросившего племянника занять гостей. Тетка, старая сводня, вся извертелась, как в аду на сковородке, пытаясь посчитать чистую прибыль: епископ обладает большей властью в городе, чем этот приезжий, но зато племянник Джона Хепберна и моложе, и вдвое красивей… но с тем-то она уже сговорилась на цену за ночь! Позабавившись в свое удовольствие терзаниями корыстной бабенки, Патрик поднялся к себе, распахнул дверь в спальню — и тотчас обнажил дагу, прежде, чем узнал фигуру, услыхал знакомый голос:

— Глупости-то брось, дорогой мой, я сейчас безоружен…

Брихин и не думал проводить время в молитве, он и не взглянул на графа, стоя у стола, внимательно изучая лист бумаги. Белокурый вернул клинок в ножны, медленно спросил:

— С каких это пор, ваше преподобие, вы читаете мои личные письма?

— В моем доме я читаю все письма, хоть самого короля, — не смутясь, отозвался Джон Брихин. — А не хочешь, чтоб я прочел сразу — пиши молоком или лимонным соком. Что ж, теперь ты полностью наш, — продолжил он, неожиданно для племянника, с глубоким удовлетворением, — вероломство и предательство для настоящего Хепберна — вторая кровь в венах… самое сладкое даже не любовь женщины, а измена хозяину.

— У меня нет хозяина!

— У тебя есть хозяин. Назови его — господин, если уж тебя коробит первое, правдивое слово. И что бы ты ни делал, как бы ни держал себя с ним, он всегда станет держаться только за эту идею, своего господства. Просто потому, что твои земли, титулы, должности — суть его прихоть. Это сассенахи выбили из короля Джона хартию вольности для баронов, у нас-то ничего подобного не было… правда, и королей, как следствие, у нас убивали чаще. Так что твоя задача — при всей иллюзии полноты над тобой королевской власти стать настолько свободным, чтоб не слишком-то от нее зависеть.

— Что-то в Сент-Эндрюсе, в Стерлинге… даже в Босуэлл-корте, в те дни, когда мы стояли против Ангуса, вы не говорили мне ничего подобного, — усмехнулся Патрик.

— Так и задача тогда была другая, — также, с усмешкой, отвечал ему Джон. — Ее мы выполнили, теперь в ходу следующая… но не жди, что я стану тобой руководить. Это была твоя идея — сам в нее и играй. Пожалуй, разве что помогу тебе немного, если случится нужда или охота.

— Вас даже не удивляет… — начал слегка озадаченный Патрик.

— Меня вообще ничто не удивляет, — оборвал его дядя, — после того, что ты выдал королю… кроме того, что ты остался в живых. Твою голову спасли покойный Роберт, мир праху его, и причудливые вкусы Джеймса Стюарта. Как видно, он в самом деле к тебе привязан, что, безусловно, облегчит тебе и обольщение, и убийство.

Его взгляд несколько смягчился, а потом Патрик углядел в железном Джоне нечто, до такой степени чуждое епископу, что не поверил себе самому… сочувствие? горечь?

— Похоже, ты проживешь недолго, парень. Поэтому твой долг, как Босуэлла, перед нами — жениться и сделать себе нескольких наследников, до того, как тебя убьют в Лиддесдейле или обезглавят в Эдинбурге.

Железный Джон Хепберн Брихин умер год спустя смерти племянника, ошибившись только в причине его ухода.

— Какую завидную участь вы мне прочите, ваше преподобие, — ухмыльнулся Белокурый.

Отъезд Патрика на границу Брихин и Босуэлл отметили камерной, по-родственному теплой оргией, с переменой дам и совместными утехами.

И именно Брихин подал матери мысль, что молодого Босуэлла надо бы женить, пока не поздно.