«Агнесс до сих пор ничего не знает о твоей судьбе, — писал железный Джон, — и очень тревожится. Могу я сообщить ей твое местонахождение? Твоя мать, напротив, весьма спокойна и просила передать тебе свое благословение, абсолютно убежденная, что я держу с тобою связь».

Патрик хмыкнул, отправил бумагу в камин. Он почти никогда не писал обратных писем. Наступил и прошел август, ему исполнилось тридцать, время вокруг него сжималось, подобно кольцу гончих вокруг оленя. Бездействие становилось тем больше невыносимым, чем ярче он представлял свою будущность. «Умерла старая Маргарита, — писал Джон, — и присестре Генрих находил мало поводов для благожелательности к племяннику, но после того, как король струсил и не явился в Йорк, его дядя пребывает в бешенстве, у Тюдора есть право на любую подлость. Если ты ждешь времени нанести удар, то лучшего не придумать — война на границе неизбежна, и случится не позже осени, если Джеймсу не удастся каким-либо образом отдалить ее…»

Войны избежать нельзя — эхом отдавалось в голове Белокурого — можно только оттянуть… да, к выгоде противника. К выгоде Его величества Большого Гарри, который внезапно вспомнил о его существовании — не иначе, как обратив наконец внимание на донесения Эдмунда Харвела. Харвел говорил все то же, что и железный Джон, в Ка-Дандоло Босуэлл снова проводил три вечера в неделю, чем несказанно льстил леди Харвел, развлекая ее беседами о нравах французского и шотландского двора, собирая крупицы слухов от посетителей английского резидента.

— Говорил же я вам, что к девкам ходить не рекомендую! — было единственным сочувственным возгласом сэра Эдмунда. — И что мне отвечать про вас графу Хартфорду?

Король Генрих по-прежнему предпочитал пользоваться услугами бывшего шурина для общения с Белокурым. Сэр Эдмунд передал увесистый мешочек и письмо в руки Босуэлла, тот бегло просмотрел текст, скомкал бумагу, наклонился к жаровне, выждал, пока листок займется огнем — против сырости Харвел протапливал жилые комнаты и в августе. Босуэлл размышлял. Двести фунтов свалились ровно с неба и этого хватило бы по меньшей мере на половину пути домой, даже если придется осесть где-нибудь в датском порту в ожидании удобного случая — чем не знак свыше? Граф небрежно перебросил кошель Молоту:

— Хартфорду? Ничего…

— Но, позвольте, ваша милость… — сэр Эдмунд на миг оторопел от такой наглости доброго приятеля и собутыльника. — Ведь Сеймур мне шкуру спустит, требуя гарантий под эти средства!

И Харвел покосился на Молота — тот с самой недружелюбной рожей возвышался в дверях кабинета, и кошель с английским золотом пропал у него за пазухой, словно в колодце — никоим образом не доищешься.

— Говорил же я вам, не давать мне денег! — с волчьей ухмылкой отвечал граф. — А Хартфорду перешлите от моего имени любые гарантии, которые устроят Его величество…

Ибо верность своему слову, как писал мессер Никколо, для человека государственного — исключительно вопрос целесообразности. В протестантской общине Виченцы он слыл теперь за сочувствующего — не в последнюю очередь благодаря рекомендациям английского резидента — но от решительного обращения удерживался, так, словно пробовал зыбкую почву ногою, раздумывая, ступить ли. Он сам не знал, зачем это могло бы пригодиться ему, но припасал и подобные знания тоже. Случай, должен явиться случай, и он ждал известия с родины с чувством почти болезненного нетерпения…

«Сроки королевы определились — родов ждут в середине зимы. Джеймс едва-едва пришел в себя после смерти обоих принцев — эту горькую утрату приписывали отраве, негласно обвиняя Аррана и Гамильтонов — и слегка воспрянул духом, хотя припадки меланхолии участились вдвое сравнимо с тем временем, когда ты был при дворе». Вот оно, свершилось… Долгий глоток кипрского, густого, застывшего, как время, застоявшееся вокруг него в Венеции, пленившее его, словно жука в янтаре, вязкие путы которого он сбрасывал наконец, возвращаясь к своей судьбе, к своему предназначению — долгий глоток кипрского согревал сердце, веселил дух. И время тоже возвращалось в исходную точку. Он снова был при том же стечении обстоятельств, из которого проиграл два года назад, но сейчас Босуэлл намерен одержать победу любой ценой. Теперь за него все — внезапность возвращения, обостренная грызня рейдеров Приграничья, болезнь короля, уязвимость королевы, войска Генриха Тюдора в Нортумберленде и Вестморленде. Собственно, ведь это безвластие, в котором сможет он зажечь огонь гнева своего, огонь восстания и возмездия. И долгий выдох сорвался с губ, ибо одна мысль о возвращении породила острый удар крови в виски, пьянящий, но близкий к тем, что бывали в приступах ярости. Долгий выдох… сейчас необходима холодная голова.

— Не брать лишнего, Хэмиш, — велел он МакГиллану, — уйдем налегке. Ищи нам лодку на твердую землю, живо!

Конечно, досадно, что в Венеции его подстерегло единственное разочарование, как мужчину и как любовника, но проститься с монной Фриули граф зашел с легким сердцем. Если Патрик и ощутил укол сожаления при взгляде на нее, выпорхнувшую навстречу из священного убежища спальни, то потому только, что в лице Фаустины видел жизнь свою, как она есть — прекрасной, сияющей через край, короткой… почему-то вдруг пришло в голову. Странное, несвойственное ему, тревожащее ощущение.

Лицо куртизанки озарилось внезапной и светлой радостью:

— Вы⁈

— А вам есть, с кем меня спутать? — улыбнулся Босуэлл. — Конечно, я. В неурочный час, уж простите, Фаустина, но не задержу вас надолго. Пришел проститься, я уезжаю.

Тотчас тень упала на ясные черты — верить бы еще, что эта превосходная актриса и чувствует то, что говорит:

— Уезжаете… вы⁈ Когда? Куда? И почему?

— Завтра с рассветом. Я возвращаюсь домой. Хэмиш доставит на корабль мои вещи сегодня вечером, я буду на борту ночью, после того, как сэр Харвел изольет на меня некоторое количество лютого сассенахского гостеприимства. Всему свое время, carissima… думаю, мне пора.

Видно было, как монна Фриули, не скрывая разочарования, все-таки размышляет — практичность ее не дремала никогда:

— С вас сняли опалу? Вернули титулы и деньги?

— Нет.

— Зачем же вы едете, граф?

Он помолчал мгновенье. Это был хороший вопрос. И был на него только один ответ:

— Чтобы жить и умереть в Шотландии.

— Но что вас там ждет?

— Очень сердитый коронованный кузен, прелесть моя. Кровная вражда… резня на границе с Англией, возможно, новое тюремное заключение или даже казнь, но тут уж я постараюсь принять меры. Я возвращаюсь драться за свою свободу.

— За власть… — припомнив долгие беседы, понимающе молвила она.

Белокурый ничего не ответил.

По лицу ее неслись тени самых разнообразных побуждений, словно женщину терзали противоположные чувства, затем в одно мгновенье она приняла решение — и резкий звонок колокольчика раздался внизу, в каморках служанок. Вбежавшая камеристка едва не сбила Босуэлла с ног в своей торопливости.

— Флора, никого не принимать! — приказала ей госпожа. — Чтобы и духу ничьего не было сегодня к вечерней мессе, всех вон, никаких гостей! Господину Дюшану переслать мои извинения, я больна. Чистые простыни, горячую воду, свежие цветы в спальню… и фра Лоренцо ко мне, немедленно.

Левая бровь Босуэлла дернулась вверх — фра Лоренцо был исповедником неподражаемой Фаустины.

— Уж не решились ли вы покончить счеты с жизнью по случаю моего отъезда, прелестная? — осведомился он не без иронии. — Я польщен, но зачем же так убиваться…

Искры смеха плескались в синих глазах, лицо было невозмутимым, но ответ женщины своей неожиданностью вывел его из равновесия.

— Убиваться? — переспросила та. — Да нет же, он отпустит мне грех заранее… как делаю я всякий раз, принимая нового любовника. Сегодня вы ночуете здесь, граф Босуэлл, Харвел обойдется без вас.

Повисла пауза.

Похоже, монне Фриули удалось выбить Хепберна из седла.