Но бывали дни непогоды, когда не выйдешь во двор помахать мечом, не оседлаешь коня в долгую прогулку. В холмах стенало и выло так, что часовых едва не сдувало со стен, глаза, рты, уши путников, оказавшихся снаружи гостеприимных стен Караульни Лиддела, забивала снежная крупа, человек тут же ложился на снег ничком и не поднимался уже до самой смерти… Когда ненастье в холмах заперло Белокурого в его логове, когда Патрику наскучило слоняться в четырех стенах, спать допоздна, есть досыта, переваривать латынь Цицерона да обихаживать Дженни, он стал жаждать духовного развлечения — собеседников, то бишь. Замкового священника, на коем граф мог бы привычно отточить остроумие при нем более не было, отец Бернард сбежал еще во времена французского путешествия. Дядя Болтон, сложивший с себя обязанности кастеляна, упрямо не подавал голоса из Хаддингтонского шерифства. Брихин отписал мало и скупо, поздравив его с возвращением — и только. С кинсменами сильно не поговоришь, верней, можно, но список тем он исчерпал прежде, чем успел закончиться Цицерон. Постоянная болтовня Йана МакГиллана, напротив, уже раздражила его настолько, что на один только звук обычного брюзжания граф, не утруждаясь в словах, швырял в Йана что-нибудь тяжелое, и старый слуга с ворчанием удалялся. Патрик уже взбесился от безделья ума, когда, в очередной раз снизойдя к нему в своей неизреченной любви, Бог послал ему лорда Рональда Хея.

Однажды вечером Рон явился из метели, скорчившись, как замерзшая мартышка, на своем огромном боевом коне. Они не видались два с лишним года, но спешивался во внутреннем дворе Хей с таким видом, словно не прошло и недели с последней встречи. Все тот же старый плащ, коричневый джек, та же небрежная щетина — не борода, не бритье — на холодном лице, кривая, скептическая складка губ, те же, что и всегда, не то карие, не то золотые глаза с искрой. Граф, не церемонясь, сгреб лорда Рональда в объятия прямо с седла.

— Уф! — отвечал тот, отпуская Белокурому дружескую затрещину и выворачиваясь. — Что за манеры, ваша несравненная милость, завелись у вас за время скитаний… лапать мужчин?

— Откуда ты узнал, что я здесь?

— А где тебя искать, если ты изгнан, кроме как в Караульне? У меня чутье, ты же знаешь, на свежую кровь… после того, как в Хейлс привезли первые тела с Солуэя, стало ясно, ты где-то поблизости.

Белокурый помрачнел:

— Положил их туда своими руками. Болтон прав, я знал, что так будет, их кровь на мне.

— С каких это пор ты стал столь чувствителен, а, лэрд Лиддесдейл? Обычные военные потери, не более того. Джон Бинстон рвался в бой до такой степени, что ушел бы и без твоего позволения.

— Этого уже никто не узнает. Я ведь не запретил ему, напротив…

Они который час беседовали вдвоем за главным столом в большом зале Караульни, в том самом, который некогда оживлялся голосами и смехом сотни рейдеров на присяге молодому лэрду Долины. Сейчас здесь было пусто и мрачно, как в заброшенной церкви. Из всех легендарных капитанов Белокурого в живых и при нем — только Рональд Хей, сундуки графа пусты, потому что два года налоги с Долины и земель уходили королю, и кто сейчас сядет в седло вослед призыву? Ему не на что набрать новых людей, а те, прежние, кто ушел на Солуэй — выбиты.

— Вот Ролландстону ты запретил, но дяде Уильяму хватило же ума тебя послушаться. Странно, что Джон погиб только теперь, а не в одном из твоих рейдов… везучий был черт. А так — лежать бы ему в земле еще при Рэби, мир праху его.

— Заткнись, Рон.

Глаза Хаулетта зажглись знакомым огоньком:

— Ты мог бы быть повежливей, Патрик, со своим единственным собеседником, кроме Господа Бога…

— Или дьявола, — огрызнулся Босуэлл.

— Или кого угодно.

Босуэлл только поморщился:

— Заткнись или говори дело. Что ты знаешь?

Оба поняли, о чем он, но Хаулетт Хей начал со своеобычного присловья:

— Я знаю то, что знают все… и что наверняка уже тебе донесли гонцы, твои и Брихина. Забальзамированный Джеймс ждет похорон в Фолкленде, а его вдова с младенцем-наследницей сидит в Линлитгоу, боясь покинуть дворец и еще больше опасаясь наемников Аррана.

— Она же может вернуться во Францию? Так, вроде, по условиям контракта… мне когда-то обмолвился Максвелл.

— Не знаю, я его не заключал… — с усмешкой отвечал Рон. — Может, вероятно. Но не хочет. Как ты думаешь, сколько проживет девчонка Стюарт с того момента, как ее мать поднимется на корабль в Лейте?

— Пару часов, — предположил Белокурый.

— Меньше. Короче, французская вдова выжидает. И правильно делает. Тюдор, по слухам, требует от своих военачальников немедленного вторжения. Дадли отказался перейти в наступление…

— Дадли отказался⁈

Патрик вспомнил стальную физиономию Джона Дадли, виконта Лайла, сейчас — первого военачальника англичан на севере, и усомнился. Чем-чем, а излишней чувствительностью этот человек не обладал вовсе, и Патрик никогда не поверил бы, что Дадли способен на прямое неповиновение господину.

— Так говорят. Отвечал Генриху, что не к чести короля направлять их всех воевать против мертвого тела Джеймса, его вдовы и дочери в колыбели. У старого вояки благородства-то побольше, чем у Большого Гарри, твоего нанимателя…

— Да уж. Не ожидал. Что Генрих?

— Кто его знает, ты должен быть об этом извещен в большей степени, нежели я.

— Я не писал на юг… пока что. И прибыл не с того юга. Мне нужно понять сперва здесь, что к чему, а уж потом лезть в прежние игры.

— Сейчас поле-то широко, чтоб поиграть, — хмыкнул Рональд. — Соперников немного. Из приграничных никого не осталось при дворе… и двора тоже больше нет. Флеминг, Кассилис, Гленкэрн, Максвелл, Грей — все в плену у сассенахов, взяты на Солуэе, в Эдинбурге — Битон и Арран, при королеве — Аргайл и Хантли. Оно и понятно, горцам вообще не с руки было спускаться в трясины с гор… кому какое дело до наших печалей.

— А ты?

— А я не дурак, Белокурый. Как и ты, я не стал лезть в эту свару между Тюдором и Стюартом. Постучали бы сассенахи в барнекин Хаулетт-тауэр — я бы им ответил.

Лорд Рональд Хаулетт Хей долго, с хрустом потянулся, поднялся с лавки, цепко ухватил со стола бутыль с виски — и прошел кадык вверх-вниз по горлу в глотке, а после он утер рот и взглянул на графа с обычной иронией:

— Я все сказал, Белокурый. Ежели ты ждал вестника Господня — так вот он я. Да вострубит труба, и восстанут мертвые!

Шотландия, Мидлотиан, Крайтон, декабрь 1542

Перегон осуществлялся медленно, лошади порой вязли в снегу по бабки. Хепберны младших ветвей, чьи дома он проходил по пути, Эллиоты, Скотты, Янги, Принглы и даже Тёрнбуллы, отпавшие от верности Керрам… все принимали его так, словно только и ждали возвращения Босуэлла в Лиддесдейл, и этот прием наполнял душу его ликованием, и руку, сжимающую поводья коня — лютой силой. Каждая лига обратно по направлению к Хейлсу прибавляла ему и сторонников, и уверенности в себе, хотя, по правде сказать, уже два года он был в этих краях вне закона. И, кроме Хейлса, было еще одно логово, где залечь, и куда ближе к Эдинбургу, чем Хейлс — дом его жены, Крайтон.

Предупрежденная вестовыми, она встречала их во дворе замка, маленькая очаровательная женщина, медноволосая, белокожая; и кинулась навстречу мужу, въехавшему во главе кавалькады. Хепберн осадил коня, протянул руку, и она вспорхнула к нему в седло, прильнув в его груди, припав к губам поцелуем под одобрительными взглядами кинсменов, довольных согласием графа и графини… Патрик наклонился с седла, ссаживая на мощеный двор смеющуюся госпожу своего дома. Леди Агнесс, казалось, ничуть не удивилась, принимая мужа после долгой разлуки — их ждала теплая зала, согретая огромным камином, длинные столы, на которые слуги уже набрасывали скатерти, расставляли блюда с кушаньями. Привели детей — Дженет еще не исполнилось трех лет, но ее наряжали во взрослые платьица, хотя и совсем крошечные, а Хэмишу сравнялось восемь. Парень был взбалмошного, вздорного нрава, и никто в целом мире не мог с ним справиться, за исключением самого Белокурого. Отца Хэмиш побаивался, боготворил и старался превзойти. Из-за постоянного отсутствия графа мальчишка рос на легендах о нем, которые, как всякая кельтская сказка, были одновременно мрачными, романтичными, душераздирающими и завораживающими; вдобавок мать, подолгу лишенная внимания супруга, безбожно баловала наследника.