— Минуту терпения, милорд, — объявил он.

И принялся расставлять резные фигуры на столике.

Первый этюд Ронсар разыграл сам с собой, тонкие пальцы летали над доской, словно производя волшебные пассы. Хепберн, ожидая выхода королевы, наблюдал за ним, полностью во власти своих мыслей, когда от доски вдруг раздалось:

— А ведь вы не любите ее, милорд Босуэлл.

Бровки домиком, мордочка лисенка — и смотрит в упор, перекатывая в ладонях ферзя. Поди отрекись теперь, что не понял, о чем этот маленький паршивец, ясное дело, что вовсе не о Пьеретте.

— Как можно не любить свою госпожу? — отозвался Белокурый самым своим придворным тоном из всех возможных.

— Да как угодно! — хмыкнул дерзкий мальчишка. — Любит Хантли, как верный подданный, Хью Сомервилл вздыхает по обязанности, словно ему за это платят, но скудно, а вы… Вы — нет. Хотя Мари Пьерс Ситон убеждена в обратном и порой горячо нашептывает о том королеве.

— И я должен вам пару крон за эту приятную новость, господин де Ронсар?

— Если вы что и должны мне, граф, так только правдивый рассказ, отчего вы так ее не любите. Презренен тот мужчина, кто в плен идет к любви?

В приемной пока ни души, но вот-вот она заполнится лордами, желающими себя показать, желающими милости. Менее всего Босуэлл был настроен на откровенность прилюдно, да еще с ближним человеком француженки.

— Пьер, вы путаете нелюбовь с нежеланием оскорбить моего господина и ее самоё нескромным поведением.

Но парижский воробушек смотрел на него со всем скептицизмом, отпущенным Господом галльской породе:

— Когда это ваше поведение было нескромным, ваша милость — кроме тех случаев, когда оно, именно, не касалось королевы? В парадных покоях Стерлинга вы — само целомудрие.

— Нескромность не всегда равна действию, господин де Ронсар. Порой она не в меньшей степени проявляет себя уже и на словах.

— Вас и в этом не обвинишь. Кто, кроме вас, граф, так владеет даром слова, что может и лютую ненависть прикрыть цветами обаяния и красноречия?

И по тому, как тень пролетела по лицу собеседника, хотя и не исказив его — темная тень, Ронсар понял, что попал в точку.

— Что вы знаете о лютой ненависти, мальчик… и что вы можете понимать в чувствах взрослых мужчин?

— Не будь вы так мне симпатичны, граф, я бы вызвал вас на бой за эти слова!

Босуэлл вздернул бровь, усмехнулся.

Если не говорить о прочем, он был раза в два крупней тринадцатилетнего господина де Ронсара.

— В шахматы, мой юный друг, — предложил примирительно. — И вы определенно побьете меня в этом высоком искусстве. Ронсар, я предположил в вас не отсутствие сердца или ума по юным летам, а только недостаток опыта, и это дело наживное. Придет время, и вы ответите на вопрос, который задаете мне сегодня, куда лучше меня сегодняшнего. А потому позволю себе умолчать.

Глаза пажа блеснули:

— Но я угадал, граф? Скажите хоть это!

— Угадали? Пожалуй, да. Так любите же ее, Пьер, открыто — за нас двоих, пока ваш возраст и ваша невинная должность позволяют вам это — со всей чистотой юности, на которую я более не способен.

Шотландия, Ист-Лотиан, Хейлс, лето 1539

Тот год, покуда королева была порожней, они провели в редком единении сердца. В смысле, король, она и Босуэлл, если не брать в расчет, что каждый, каждый день в Эдинбургском замке констебль Эдинбурга ощущал себя в двух ипостасях: почтительного придворного и униженного заключенного. Демоны тех двух лет никогда не покинут полностью его душу… Белокурый имел все основания чувствовать себя на скале неуютно. Но королева смотрела на него выжидающе, и Патрик вновь становился остроумен, любезен, обходителен. Мари, в сущности, была несчастна в чужой стране. Во второй раз ее судьбу за нее решили родители и Франциск, но, решив повторно, оторвали от всего, что было ей близко и дорого в прежней жизни: от милой Франции, от сладкого языка трубадуров, от куртуазности и — отчего острей всего кровоточило сердце — от маленького сына, увидеть которого ей, возможно, уже не придется никогда. Оттого-то она страстно хотела сейчас ребенка — не в утоление королевской мечте о наследниках — а словно взамен тех, кого уже родила, чтобы снова испытать толчки под сердцем, прижать к груди теплое тельце. Патрик, как ни странно, напоминал ей о юности, о родине, о ее первом кратком, но нежном браке… ведь встретила его, еще будучи той, свободной от королевского титула, хотя ни разу, ни словом, ни делом не дала понять ему, что — помнит. Да ему и не надо было ни слов, ни дел — Хепберн сам знал, когда любезен женскому сердцу. Взгляды, которые украдкой кидала на него Мари де Гиз, ему льстили, но весьма настораживали, ибо в каждом из них отсверкивал отблеск палаческого меча. Совращение королевы — уже безусловная государственная измена… Он смешил ее, отвлекал от грустных мыслей, служил, как даме сердца, оказывал позволительные по отношению к супруге сюзерена мелкие услуги, но принимала она эти услуги явно как знак чего-то большего.По завершению весны он все-таки уехал проведать жену и сына, затем — к себе в Хермитейдж, затем, в середине августа, принимал в Хейлсе монаршую чету. Королева, вернувшаяся из паломничества к гробнице Святого Адриана, бледнела и краснела попеременно, заметив набухающий живот Агнесс Хепберн, Патрик понимал, что соблазняет ее не столько даже своей красотой, роскошной мужской статью, а этим вот свидетельством сильного семени, неоспоримым видом плодоносящей жены. Она мучительно хотела того же… Мари провела с Джеймсом уже больше года, но покамест все молитвы ее оставались без ответа.

— Ну, — весело спросил его соскучившийся король, предвкушающий поживу уму и сердцу, — чем станешь развлекать меня, Босуэлл?

— Охотой, — отвечал тот, — егеря с рассвета при деле…

— Как тогда? — хохотнул Джеймс. — Во Франции, помнишь? «Охотой на людей»? Ох, и перепугал же ты дам своими россказнями!

— Что ж, — сказал граф, — там не было ни одной лжи, в этих россказнях, Ваше величество…

— Не считая того, что у самого рыльце в пушку, — заметил Роберт Максвелл.

Джон Максвелл, глава Максвеллов Запада и отчим Белокурого, подолгу болел, и уж года два всюду за него при дворе светилась физиономия его сынка.

— Кто бы об этом говорил, Роб, — возразил Патрик сводному брату. — Что-то я слыхал про осаду Лохвуда, ты там был в первых рядах?

Вражда Джонстонов и Максвеллов при отсутствии сильной власти в семье последних разгоралась с новой силой. Роберту кинулась краска в лицо, но король пресек дальнейший диалог взмахом руки:

— Я знаю вас достаточно, приграничные черти, чтоб быть уверенным — по каждому плачет плаха. Коней, Босуэлл, выезжаем!

Одна из тех охот на две тысячи человек, принять которую со всем размахом мог только Дивный граф, друг, кузен и наперсник Его величества. Поля возле Хейлса были вытоптаны, леса оскудели на дичь, по ним текли вереницы придворных в парадных нарядах — парча, золотое шитье, пышные перья, спадающие с боннетов, резкие голоса перекрикивающихся мужчин, ловчие птицы, вцепившиеся коготками в перчатки соколятников, свора рвущихся вперед до кавалькады рейдерских ищеек — лютей и чутьистей тварей еще поискать… а к возвращению в замок столы ломились от снеди, столы были выставлены в большом зале Хейлса в три ряда, столы вываливались в двери на открытый воздух, во двор, столы царили надо всем пространством, могучие, крепко сбитые, переполненные, кричащие о благе и щедрости, о богатстве и хлебосольстве. Таз для омовения рук и льняную салфетку королю поднес, преклонив колено, юный Джеймс Хепберн, мастер Босуэлл, красный от натуги и от волнения, и королева, умилившись, потрепала малыша по щеке.

После охоты на оленей другим утром рано поднялись на соколиную, затем, возвратясь в замок, Их величества изволили откушать и почивать днем. Вечером было представление лицедеев, музыка и танцы — первую павану открыли хозяева дома, граф с супругой, и, даже в тягости, леди Хепберн была в движениях своих изумительно грациозна.