Патрик валялся навзничь на постели в старой спальне Восточной башни — некогда логове леди-бабушки — рассеянно глядя в купол балдахина над кроватью, отдыхая от образа безупречного придворного, который всегда ощущался им как упряжь мула — на жеребце, а леди Хепберн, расхаживая в покоях взад и вперед, давала последние распоряжения экономке и ключарю. Наконец слуги были отпущены, леди Хепберн опустилась рядом с мужем, со вздохом облегчения скинув тесные туфли, привалясь к нему округлившимся чревом:

— Не знаю, хватит ли припасов в замке, если Его величество вздумает провести здесь хотя бы еще один день, — сказала она не без иронии. — А нет, так что ж… придется разорить на еду твоих хаддингтонских кузенов.

Рука Патрика мягко скользила по округлостям ее расцветшего, плодоносного тела, потом муж привлек ее к себе с самым недвусмысленным намерением:

— Агнесс, всех королей к черту, иди ко мне…

— Патрик, это грех, это же запретно для церкви…

— Так мы и не в церкви.

Дитя шевелится, двадцать дней поста за соитие, как сказал бы целомудренный епископ Брихин, усмехнулся он про себя, заключая жену в объятия.

— А если ты повредишь младенцу?

— Еще скажи, что не хочешь меня!

— Больше жизни, — улыбнулась жена, — и особенно теперь.

— Бесстыдница, — поддразнил ее муж, тоже улыбаясь, — но мне это нравится. Я буду осторожен, не бойся. Скажи, если станет больно.

— Погоди, я позову Дженни…

— К черту Дженни, Агнесс, уж не думаешь ли ты, что я не раздену тебя сам?

Агнесс всегда завораживало, как быстро в нем вспыхивало желание, и каким неукротимым было оно в своей алчности. Распустил неплотно зашнурованный лиф, отцепил от юбки, отбросил на пол. Следом за лифом отправились верхняя юбка, корсаж, затем две юбки нижних, со всеми их хитрыми приспособлениями, и графиня осталась только в сорочке и в чулках, но господину и этого много, и вот сорочка совлечена — с поцелуями и ласками, с тем голодом, с каким он всегда стремился к обнаженному женскому телу. От того, как темнели глаза Белокурого в час любви, Агнесс всегда испытывала и прилив возбуждения, и легкий испуг, потому что сила, которая скрывалась в муже за всей его светской обходительностью, была сила древняя, огромная, неуправляемая. Лев и агнец, борющиеся в одном сердце, но агнец — лишь только с ней. И лев, обладающий ею же. Груди, отяжелевшие от беременности, были невыразимо чувствительны к прикосновению, и ей казалось, она умрет только от того, как чутко он прикасается к огромным соскам, пощипывает, сжимает… Агнесс прятала лицо, уткнувшись мужу в шею, ей было стыдно своей жадности к нему, своей похоти. Патрик уложил жену на бок, вошел сзади, и долгое сладостное содрогание пронзило ее, едва лишь ощутила она вторжение. Обладая беременной женой, он прикасался к чему-то благому и высшему, это был акт нежности, не только вожделения. Медленно, очень медленно, осторожно, пока она, изнемогая от желания, не потребовала наконец взять ее глубоко и полно… и после того, как излился, долго еще они лежали недвижимо, не разделяясь, наслаждаясь обоюдным теплом. В ладонь графа, ласкающую выпуклый живот Агнесс, пришелся толчок. И еще один.

— Жена, постарайся… мне нужен второй мальчишка, Джон.

— А также еще Адам, Джордж и Патрик-младший? — улыбнулась она. — Все, как угодно Господу и супругу моему, а я потружусь.

Графиня умело скрывала тайную тревогу за этой бравадой, последние две ее беременности кончились выкидышами, и теперь оба они, Агнесс и Патрик, выжидали — как выжидает в логове зверь, чтобы выжить — благополучного рождения младенца. Если Агнесс выносит этого, с большой вероятностью, у них будут еще дети.

— Ваша милость, — за пологом раздалось осторожное покашливание Йана МакГиллана, — Его величество немедленно требует вас к себе…

Длинное гэльское ругательство, как во времена юности, сорвалось с губ Белокурого графа, и объятия разомкнулись.

— Он бы еще в постель ко мне заглянул, сукин сын.

— Патрик!

Короткий поцелуй был ей ответом, Босуэлл откинул полог и соскользнул с ложа.

Его величество, пребывая в Хейлсе, наружно был всем доволен и счастлив, особенно умелыми загонщиками и ловчими Босуэлла, исправно находящими дичь в окрестных лесах, так, что оставалось только прийти и взять ее. Но внутренне — король был настороже и очень внимателен к кузену. Ни одно серебряное блюдо, выставленное на стол, не было обойдено учетом, ни одна монета, брошенная нищему, сбитому с ног егерем, ни один лишний рейдер в седле в свите графа. Роскошно принимая правящую чету, Босуэлл выполнял свой долг почтительного придворного, но тем самым и просовывал голову в петлю — как, впрочем, всякий раз, когда дело касалось их скрытого соперничества с Джеймсом. Горе тому, чей дом скуден для короля, но вдвое — тому, кто богаче короля. Смерть тому, кто не может постоять за короля, но вдвое — тому, чья власть соперничает с силой короля. За те годы, что пробыл хранителем Марки, лейтенантом Юго-востока, хозяином долины Лиддесдейл, Патрик Хепберн приобрел большие средства и большую мощь, и это, только это и видел в нем сейчас очарованный им некогда король, в сердце которого любовь давно и необратимо переплавилась в тяжкую зависть. И Джеймс изнывал в гостях у Дивного графа, не зная, где бы найти в Хепберне уязвимое место, куда бы вбить дымящийся клин своей ревности, в какое Полифемово око — ревности к этой несравненной красоте, к этому обаянию, власти над умами и душами, изяществу в зале и в бою, к этому сатанинскому превосходству белокурого кузена, превосходству во всем, которое вслух он не признал бы даже ценою бессмертия души. И Джеймс позволял себя тешить и развлекать, и с трудом гасил в себе медленное закипание яда, покуда сам дьявол и перемена погоды не подали королю превосходный способ сквитаться, дать понять Хепберну, что тот зашел слишком далеко. На третий день пребывания двора в Хейлсе над замком разверзлись хляби небесные, и травлю лис пришлось отменить. Дождь зарядил до рассвета, в той обычной мерзкой манере шотландского дождя, то начинаясь, то прерываясь, превращая в кашу поля и дороги. После полудня король с отвращением выглянул в окно, произнес:

— Ну, что ж… придется утешиться чем-нибудь на месте. Праздник Дианы завершен, пора привыкать к обычному лету слякотного Приграничья, — и вдруг спросил кузена, — раз уж ты не любитель ристалищ, так, может, покажешь нам что попроще, игру в хендба?

Не было нужды узнавать, кто подал Его величеству эту светлую мысль — после Хейлса король собирался в Хоум-касл, и присутствие при беседе лорда Джорджа разночтений не допускало. Он так и не простил Босуэллу замужества своей племянницы, отданной без его ведома за Гамильтона. Странное выражение появилось на лице Белокурого при этих словах короля. Он, бывало, и впрямь вставал на поле в ба, но только со сворой, в Хермитейдже, и никогда — в Лотиане, и уж тем более, не делал Агнесс свидетельницей своих развлечений.

— Ваши величества желали бы это видеть? — уточнил Хепберн. — Но, смею заметить, это зрелище не для просвещенных умов и, тем паче, не для благородных дам.

Королева промолчала, но король продолжил поддразнивать кузена.

— Да брось, Патрик, мне все уши прожужжали, как искусно ты играешь в ба… что тебе стоит? Доставь мне удовольствие. И потом, это ведь такой превосходный способ для настоящего шотландца свести старые счеты, не доводя до смертоубийства, — и он, не смутясь, перемигнулся с Джорджем Хоумом.

— Это как поглядеть, — усмехнувшись, сказал Хепберн, — за игру бывает по пять-шесть задавленных…

— Тогда не надобно! — вздрогнув, произнесла королева.

Джеймс посмотрел на жену долгим насмешливым взором, объяснил ей, как маленькой девочке:

— Но, Мари, это прелестная народная игра! Как можно править Шотландией, не зная забав и развлечений простолюдинов? Вот увидишь, тебе понравится.

— Я бы не стал пятнать взор моей королевы столь грубым представлением, — еще раз, довольно отчетливо, предупредил Белокурый.